Чтение онлайн

– Это ихние священники придумали, чтобы в церкви больше народу вмещалось. Да что вы у меня спрашиваете? Вот же слуги Божие к нам пожаловали. Они то получше моего разбираются в таких тонкостях. Спроси у них. Вот привязался. Спроси еще, зачем хором поют при этом.

– А зачем?– кавалерист с обезображенным лицом повернулся к монахам.– Святые отцы, вы то, что про это можете сказать? Почему в Европе сидят, а в России стоят в храмах? И поют зачем?

– Стоят, потому что уважение хотят Богу наивысшее продемонстрировать. Ты ведь перед офицером тоже вскакиваешь, когда он подходит. Зачем? Уважение демонстрируешь. И по стойке смирно стоишь пока он «вольно» не скажет. А если будешь сидеть и покуривать, то, что он подумает? Подумает, что в дерзость впал. А если ты перед Императором так же будешь сидеть неуважительно? А Бог ведь куда как выше всех Императоров. Его Именем их помазывают и короны возлагают. Вот русские это понимают и не осмеливаются в храмах, кои за дом Божий почитают, сидеть,– объяснил Михаил как можно проще. Он сам удивился направлению, которое приобрела беседа у костра. А кавалерист со шрамом не успокаивался, имея очевидно ум бойкий и пытливый.

– Уважение? Это понятно. А что, в Европе, значит, не уважают?– вывернул он вопрос.

– Уважают,– Михаил засмеялся.– Сидя. А в России стоя.

– Запутали вы меня, святой отец. Так правильно-то как будет? По-европейски или по-русски?

– Не просто ответить, сын мой. Я этот же вопрос задал одному русскому священнику и он ответил, что «лучше сидеть и думать о Боге, чем стоять и думать об уставших ногах».

– Значит, они и сами не знают как лучше?– сделал заключение кавалерист.

– Слушай, Пьер, ты чего привязался к человеку? Никто не знает как лучше.

Но Пьер, уже получивший однажды след на физиономии, и Михаил с Сергеем не удивились бы узнав, что именно сунув любопытный нос, никак не хотел угомониться. Пьер желал ясности в этом вопросе, в спорах над которым сшибаются лбами богословы всех времен и народов уже не одну тысячу лет. Кто верует и служит Богу правильно? Сыну кузнеца деревенского и прачки, до зарезу было необходимо узнать это именно здесь и сейчас. Возможно, у него тоже в ранце лежал маршальский жезл и, являясь потенциальным Герцогом, этот Пьер пытался понять, как в жизни происходят метаморфозы столь необыкновенные и чьим Промыслом такое попускается. Два монаха, подвернувшиеся ему под руку, просто обязаны были это знать.

– Сын мой. Чтобы ответить на твои вопросы иногда жизни не достаточно. Отшельники в скитах и уединенных кельях, в молитвах проводя многие годы, десятилетиями просят об этом Господа смиренно в постах, трудясь неустанно,– попробовал вежливо отвязаться от назойливого кавалериста Михаил. Но не тут-то было.

– И что вымолили? Мы-то люди простые и нам бы узнать, чего там им выяснить удалось. Русские поют хором, Европа, сидя музыку слушает, благоговея, а дикари в Африке пляшут вокруг пальм. Все это чтобы Бога уважить. Вы уж проясните, коль рясы одели. Я саблю взял и на лошадь сел. Про это могу все без утайки рассказать и увиливать не стану. Все как есть расскажу. А вы крест надели, и жизнь Богу посвятили, значит должны в этих вопросах быть знатоками. Иначе к чему огород городить?– Пьер даже с лежанки своей вскочил и придвинулся, любопытствующую рожу со шрамом придвинув поближе.

– Вера, сын мой, не в обрядности и внешних проявлениях человеческих, а в сердце должна быть. Она как талант дается каждому с рождения и либо затухает в страстях пребывающего человека, либо разгорается, страсти превозмогая,– опять попытался отвязаться от него Михаил.

– Да как же их угасить, страсти?– растерялся кавалерист Пьер.– Коль они прут?

– Они «прут», а ты борись с ними. В этом главный труд. Монашество для того и есть, смысл его в том, чтобы уединившись, умерев для мира суетного, преодолеть страсти совершенно. А какой рукой ты себя при этом будешь крестом осенять и как пальцы складывать – это дело десятое.

– Так чего монахи просят у Бога, коль им ничего не надо?– удивился Пьер.

– Смирение просят им дать. Простоты святой. Более ничего и не надобно, для того чтобы войти в Царствие Небесное.

– Только-то?– Пьер разочарованно махнул рукой.– Эдак, любой нищий туда может попасть без труда. Куда уж проще, коль нет ничего своего и попривык, что все пинают, да в шею гонят. Ходят с рукой протянутой и все сносят. Куда проще?

– Не о покорности, внешне проявленной, я говорю, сын мой. А о смирении гордыни и страстей. Иной нищий, прося днем покаянно, ночью за грош медный горло в темном переулке перережет, чтобы страсти свои удовлетворить. Это не Смирение – это покорность обстоятельствам. Дай такому человеку возможность сбросить рубище, облачи в одежды царские и получишь деспота, пострашнее самого дьявола. Смирение, как состояние внутреннее. Состояние души. Вот к чему стремиться нужно и для этого уходят отцы святые в пустынные места, где в постах и молитвах просят Господа об этом, как о даре наивысшем. Многими чудесами наполняются тогда дни их и Дух Святой, опускаясь на молитвенников, ни в чем ограничения им не чинит. Все дает в полноте истиной. Ибо сказал Господь:– «Стучитесь и отверзится. Просите и дано будет вам»,– Пьер почесал в затылке, пытаясь освоить сказанное и, спросил с явным сомнением в голосе:

– Так уж и все?

– Истинное все,– подтвердил Михаил.

– Значит, если молитвенник, в Духе пребывая, попросит Бога груды золота, то получит их немедленно?

– Несомненно, получит, только просить не станет. Зачем ему «груды» эти? Чтобы сторожем потом при них сидеть? Тогда он станет уже не монахом, а сторожем при этих «грудах». Несчастнейшим человеком станет. Рабом золота. Истинная Свобода не в обладании, а в отсутствии привязанности к чему либо. Что за Свобода, коль ты вынужден жизнь свою посвятить сохранению вещей, недвижимости или не дай Бог, страстью воспылав к женщине, станешь бегать вокруг нее с саблей, прочих воспылавших разгоняя. Раб ты тогда страсти и несчастнейший из людей, потому, как и в мыслях и в поступках не свободен. Свободен тот, кто в любое время может подняться и уйти, куда ему вздумается, а не куда его ведут страсти. Им отдается человек и уловленный в сети эти, идет не туда куда хочет, а туда, куда они влекут.

Пьер смешно наморщил лоб, пытаясь искренне понять, сказанную монахом явную несуразицу: – Я в кавалерию пошел, потому что мне всегда нравились лошади. И подраться я тоже всегда не прочь. Выпить хорошего винца в доброй компании, с хорошей закуской и с дамами – это тоже по мне. Монет золотых или серебряных я бы тоже не против груду заиметь, чтобы все остальное купить. Значит, я раб всего этого, раз хочу и головой ради этого рискнуть готов?

– А кто? Раб и есть. А знаешь, сын мой, как Господь по милости своей, излечивает таких как ты от страстей-то этих?

– Как?

– Получишь ты все, что хочешь и даже сверх того, так что «из ушей полезет» и тогда поймешь, сколь обременительную ношу ты себе на плечи взвалить решил. Сейчас ты беден и потому свободен. Когда же получишь желаемое, то жерновами повиснет все на шее твоей. Вспомнишь ты мои слова совсем скоро. И мой тебе совет заранее, брось все и иди куда хочешь. Жив будешь, и может быть, душу спасешь.

– Загадки, святой отец,– это не по моей части. Я люблю, чтобы все было просто. Быстро, красиво, сытно, ну и с барабанным боем чтобы.

– Так и будет,– кивнул Михаил.– Быстро разбогатеешь, так что не унести будет. Красиво и сытно тоже будет, а уж барабанным боем тебя, Пьер, Император обеспечит.

Этот разговор у костра Пьер вспомнит месяц спустя, выкатывая ручную тележку с награбленным барахлом из сгоревшей Москвы. Он понимал, что ему не докатить ее до Парижа, но бросать было жаль. Лошадь его убили под ним еще в Бородинскую битву и он, получив легкое ранение в руку, брел в растянувшемся на 50-т верст обозе, толкая перед собой тележку, набитую ценностями.

Ему повезло, он сумел набрать в основном золото и серебро, и теперь с тоской озирал унылый русский пейзаж. Проклятая русская зима началась в этом году значительно раньше обычного и Пьер, закутанный в медвежью доху и обутый в русские валенки, мерз нещадно. Проклятый монах был прав, когда говорил про «жернова». « Что он там посоветовал? Брось сказал».– Пьер остановился, распаковал узлы, пересыпал в ранец золотые монеты и, зажмурившись, рванул налегке, обгоняя, еле плетущийся обоз. Отойдя от тачки на десятка три шагов, он все же оглянулся и увидел, как набросились жадно на его бывшее имущество, проходящие мимо гвардейцы.