Чтение онлайн

Ответы на такие вопросы требовали от прежнего высокомерного ритора терпения и начитанности. В том же сочинении Августин вкладывает в голову Бога идеалы Платона и идентифицирует «идеи» философа с животворящей мыслью Бога (О 83 разл. вопр. 46). Вообще многие из этих восьмидесяти трех вопросов вызваны трудностями библейских текстов. Не малая доля ответов разъясняет определенные места в плохих или малопонятных переводах, существовавших до того, как перевод Иеронима — Вульгата — утвердился как норма.

Августин пишет письмо Симплициану, который в свое время познакомил его с римским окружением Мария Викторина (Исп. VIII, 5), а после Амвросия стал епископом Милана. В этом длинном письме «О различных вопросах к Симплициану» Августин отрекается от своего неоплатонического прошлого. Благодать Божия спонтанна и непредсказуема. Бог сам выбирает, кого он хочет спасти, и сам верующий мало что может сделать в этом случае. В нас нет ничего богоподобного, что можно было бы развить упражнениями и образованием, говорит теперь Августин. В конце столетия Августин иллюстрирует учение о первородном грехе и незаслуженной благодати рассказами из своей жизни в «Исповеди» (ср. О даре упор. 20, 53). Здесь он тоже рисует картину детского властолюбия, жадности и зависти, дабы показать, что люди бывают алыми с самого начала. Недостойность людей и могущество Бога так далеки друг от друга, как только можно это себе представить.

В трактате «О христианском учении» (396), написанном в то же самое время, Августин по–новому определяет роль античного образования. Так называемые свободные науки полезны только тем, что могут помочь нам при чтении библейских текстов (О христ. учен. II, 45). Риторика в известной мере способна помочь проповеди христианства, но Церковь может прекрасно обойтись и без этого, считает Августин. Задачи, которые он возлагает на античное образование в этом трактате, станут основополагающими для научных институтов средневековья и структур больших христианских энциклопедий: все другие знания и все другие умения и навыки должод стоять на службе богословия.

Науки должны вести мысль от телесного к бестелесному (О муз. VI, 1; Переем. 1,11). Христианам следует брать из языческой учености то, что они могут использовать, подобно тому как израильтяне после рабства в Египте взяли с собой все, что могли унести. Для Августина не существовало пустой и высокомерной науки. Ей он предпочитал наивные вопросы, в которых обращено внимание на существенное (Исп. VII, 20; Рассужд. на Поел. Иоан. 2,13). Vana curiositas — «пустое любопытство» — (Исп. X, 35) станет впоследствии проходной темой средневековой философии. Это понятие не осуждает любознательность и науки, как это может показаться. Однако христианское мышление требует, чтобы эта любознательность имела перед собой цель.

Даже тот, кто принял крещение, почувствует ограничение своей свободы. Падение и спасение лежат вне досягаемости воли, считает Августин. Человек должен выздороветь, но он не может вылечить себя сам. В этом мире нет никакой beata vita — никакого «блаженства». Discordia — «недостаток гармонии» — между духом и телом не может быть устранен. Августин остался верен апостолу Павлу, на которого опирались манихеи. Свобода достигается только благодаря радикальной зависимости от воли Творца, говорит Августин. Некоторые избраны для спасения. Небесное решение остается неизменным, но верующий не должен отчаиваться. Чудеса случаются — это знаки и обещание спасения верующих. Они случаются постоянно как подтверждение всесилия Бога (О граде Бож. XXI, 7).

«Дай, что повелишь, и повели, что хочешь»: Da quod jubes, et jube quod vis\ (Исп. X, 29, 31, 37). Это означает, что если твои заслуги — дары Божии, Бог вознаградит тебя не за твои заслуги как таковые, но как за дары (О благод. и своб. реш. 6,15). «Чем ты владеешь, чего бы ты не получил в дар от Бога?» — повторяет Августин риторический вопрос Павла (О Духе и букве, 34, 60). Провидение, которому известно будущее, определяет его так же, как воспоминание определяет прошлое (О граде Бож. V, 9; О своб. реш. Ill, 3; Рассужд. на Еванг. от Иоан. 53,4). А потому Провидение Божие не ограничивает свободную вопю человека. Труднее объяснить, каким образом действует благодать, не отнимая у воли ее свободу. И в самом деле невозможно понять, как свобода могла удержаться после падения Адама вопреки развращенности, сопутствующей первородному греху.

Августин подчеркивает принципиальную свободу воли, в то же время перечисляя все, что воздействует на нее и ограничивает ее. Многие из более поздних читателей Августина сомневались, остается ли вообще какая–либо свобода после всего того, что с ней происходит в феноменологии Августина. Начиная с трактата «К Симплициану», учение Августина о благодати и свободе воли получает свою окончательную форму (396). Когда Августин оглядывается потом на свое творчество, у него тоже появляется чувство, что благодать взяла верх над учением о свободе воли (Переем. 1,23). Борьба с Пелагием заставила его настолько отмежеваться от оптимизма, что он вынужден был частично отказаться и от своего учения о о свободе воли. Августин говорит в одном сочинении, направленном против Пелагия: человеческая природа нуждается не в наказании, но в лечении (О прир. и Благод. 11,12). Без благодати человек будет неизлечимо больным.

Душа есть жизнь тела, тогда как Бог есть жизнь души. «Ты жизнь душ, жизнь жизни, сама себя животворящая и неизменная, жизнь души моей» (Исп. Ill, 6). Человек несет в себе образ Божий (Быт. 1,27; Исп. Ill, 7), потому что в нем тоже присутствует известная троичность. Иногда кажется, будто главную роль в этом делении на три Августин отдает последнему звену, так что оно становится итогом или суммой двух первых Платон тоже знал троичность Функций разума. Но у Августина с объектами любви соотносится не абстрактный разум, а воля.

Воля может направляться и на добро, и на зло (О своб. рбш. II, 19). Злая воля в качестве причины зла для Августина важнее недостающего знания (О граде Бож. XI, 17). Подобный реализм он почерпнул еще в девятнадцать лет, читая «Гортензия» Цицерона. Августин цитирует Цицерона: «Вот все, — не философы, впрочем, а люди, готовые поспорить, — говорят, что блаженные суть те, которые живут так, как им хочется; но это неверно, поскольку хотеть того, что неприлично, само по себе — величайшее несчастье. Не получить желаемого не столько бедственно, сколько желать получить недолжное, ибо порочность воли делает каждому более зла, нежели фортуна — добра» (О блаж. жизни, 10). Но хватит о Цицероне. Воля не может руководствоваться ничем, потому что тогда она перестанет быть свободной. Злая воля — сама себе причина. Поэтому в ходе истории с ней неизбежно должно было что–то случиться. Ведь человек был создан по образу и подобию Божию и со свободной волей. Только история о падении Адама может объяснить такой парадокс. Августиново понятие Бога берет начало скорее в воле Божией, чем в Его интеллекте. Первое откровение Бога в Ветхом Завете — это десять заповедей, которые прежде всего требуют сильного проявления воли.

Августина очень интересуют проявления воли, потому что они принадлежат внутреннему человеку. Самое глубокое проникновение в душу человека — это понимание той мистической свободы, что стоит за нашими решениями. Но хотеть — не то же самое, что мочь (Исп. VIII, 8). Это становится ясно после того, как Августин подошел к понятию первородного греха. Кроме того, воля может разделиться и в борьбе с самой собой (Исп. VIII, 5; ср. Рим. 7,15–19). Признак грешной воли Августин видит в том, что она всегда амбивалентна и раздвоена, как своего рода «болезнь» (aegritudo) души (Исп. VIII, 9). «Воля есть ничем не сдерживаемое стремление души что–то не потерять или что–то обрести» (О двух душах, 10,14).

Только в борьбе с Пелагием Августин был вынужден ограничить свою веру в свободу воли. Но к тому времени чтение апостола Павла в 390–е годы и учение о благодати уже стали существенной частью веры в свободу решения. Августин открыл также, что в душе может быть больше двух направлений воли, и все они могут быть не добрыми Даже добрые направления воли могут находиться в несогласии друг с другом (Исп. VIII, 10). Разлад в душе — это во всех случаях наказание и следствие первородного греха.

Августин не волюнтарист, как Оккам и другие мыслители позднего средневековья. У Августина доброе и разумное происходит не потому, что так хочет Бог, но Бог хочет то, что он хочет, именно потому, что это есть доброе и разумное. У Августина Бог никогда не выступает в роли некоего деспотичного властителя. Воля Божия направляется только Его любовью и мудростью. Добрая воля направляет и духовность людей (О Троице, XI, 2). Она ни в коем случав не может быть непостоянна ни у Бога, ни у людей. В отличив от Платона Августин считал, что воля и знание более самостоятельны относительно друг от друга. Августин относит мораль к направлению воли. Платон относит мораль к знанию добра. У Августина на пути добра стоит не незнание, но неправильно понятая любовь. Зло в мире объясняется не тем, что человек не получил того, чего хотел, но волей, движимой неправедными желаниями. Добро победит, только если душа откроет себе свою собственную глубину, считает Августин.