Чтение онлайн

Очевидно, что смысл жизни был далек от формы жизни, какую вели женщины или рабы. Философам, аскетам, монахам, монахиням, воинам и повелителям доставалась частица славы, которая была бы для них недосягаемой, если бы они предпочли жить обычной жизнью. Иерархическому обществу соответствовала иерархическая модель жизни, пирамидальный характер которой давал избранным формам жизни ощутимые преимущества перед обычными, то есть распространенными формами. Норма реализовывалась лишь в исключительных случаях.

Самая великая революция XVI века состояла в том, что достойной жизнью была объявлена жизнь обычных людей. Работа и брак, производство и воспроизводство вдруг ста· ли считаться этически полноценной деятельностью. Этот поворот произошел в городской культуре начала Нового времени, ценившей полезное и конкретное, и был сцементирован богословием реформаторов, говоривших о труде и семейной жизни, как о «призвании». С начала XVI века монах, рыцарь и далекие от мира еретики в глазах большинства превратились в шутовские фигуры.

«Дон Кихот» Сервантеса (1605), эта пародия на рыцарский роман, — пример юмора, появившегося вследствие сглаживания иерархии, имевшей своей моделью пирамиду. Люди, явно стремившиеся возвыситься над обычным, подвергались презрению. Другой пример—критика Фрэнсисом Бэконом (1561–1626) науки, не приносящей пользы, и теории, далекой от жизни. Научные знания должны способствовать тому, чтобы изменить будни людей, требует Бэкон. Нападки реформаторов на бесплодную монастырскую жизнь — вот третья точка разрыва с идеалами героической жизни.

Но, как говорит Ортега–и–Гасет в «Восстании масс» («La rebelidn de las masas», 1930), — «общество аристократично, хотим мы того или нет». Общество может установить новые нормы настоящей аристократичности, но не может существовать без иерархии ценностей, независимо от того, какими бы странными и нелепыми они ни были. Когда мы теперь слышим, что аристократия исчезает, мы непременно должны спросить: откуда она снова вынырнет? Куда делись те идеалы героической жизни, которые исчезли с началом Нового времени?

В начале Нового времени класс ремесленников присвоил себе ббльшую часть чести, которую старые господствующие классы фадиционно считали своей. История была переписана заново, изобретательность и трудолюбие стали главными добродетелями. Уже Фрэнсис Бэкон говорит, что развитие науки и техники в меньшей степени зависит от теоретиков, чем от практиков. Новыми аристократами стали теперь те, кто мог усовершенствовать повседневную жизнь.

Самоуверенные горожане XVI века потешались над гордостью монахов, рыцарей и схоластов — их собственная гордость требовала иного. Главное было в том, что внешние условия и обстоятельства жизни перестали играть решающую роль. Новые ценности, рекламируемые городской культурой и реформацией, стали доступны всем. Это означало естественную демократизацию жизненных идеалов. Но одновременно это означало, что требования совершенства стали носить более личный и индивидуальный характер. После того, как повседневная жизнь стала считаться достойной, все зависело уже от того, как человек жил. Ремесло, торговля и личное благочестие стали носителями новых представлений о совершенстве. Оказалось, что смысл жизни возможно реализовать в обычном производстве и воспроизводстве; все зависело от способа, каким это достигалось.

Реформаторы отказались от посредствующего звена в отношении с Богом и поставили требование послушания, общего для всех, непосредственно перед человеком. Обычные христиане уже не могли ссылаться на церковные таинства, святых или обитателей монастырей и держаться на безопасном расстоянии от требований Бога, которые в первую очередь касались избранных и отмеченных. Нет, по христианской идее реформаторов, все становились избранными и отмеченными, некого было винить и не за кого было прятаться. Человек не имел права на ошибку. Благодать была непосредственным даром Божиим каждому человеку. В протестантском смирении верующий находится в неприятной близости к своему Творцу. Верующему нечем хвалиться, не на что ссылаться, он должен принимать веру — не только благодать — как незаслуженный дар.

Прежде Бога связывали с литургией и ее таинствами, с определенным местом, временем и событиями, понятными людям. Теперь же все это, вплоть до почитания мощей и паломничества к святым местам, было отодвинуто в сторону. Теперь человек перед Богом был одинок и беззащитен. При этом обычной жизни уже не было никакой альтернативы. Бог непосредственно вмешивался в дела людей, где бы они ни находились.

Религиозное иерархическое мышление отошло на второй план, и важнее всего стала преданность каждого верующего. Она означала близость к обществу святых, а не участие в общих церковных таинствах. Сила преданности стала пропуском в новую религиозную иерархию. Там, где сохранились «внешние» символы, они обрели свой смысл от «внутреннего» присоединения. Церковь перестала быть вместительным пассажирским кораблем, плывущим в Иерусалим; после реформации уже каждый человек греб изо всех сил в своем челне.

Все то, что раньше разделяло мирскую и сакральную сферы, попадало под подозрение. Бог присутствовал повсюду до того, как он окончательно не скрылся из виду. В выборе между различными христианскими формами жизни монастырской жизни предпочли семейную. «Призвание» в католическом смысле означало призвание к пасторскому служению или к монашескому постригу. Для реформаторов оно стало означать призвание делать все как можно лучше там, где человек оказался. Все призвания равноценны, говорил Мартин Лютер (1483–1546). Важно не то, что человек делает, а то, как он это делает. Хуже всего праздность, то есть, если человек не делает вообще ничего полезного. Дисциплинированный труд — это труд во славу Божию. Даже брак может служить во славу Бога.

Августин один из немногих, если не единственный мыслитель античности, который предвосхитил современное понимание повседневной жизни. Именно Моника показала ему, что и повседневная жизнь может быть достаточно героической. До того как Августин стал епископом, он благодаря манихейству и неоплатонизму попал в ту героическую ловушку, где обычный смысл человеческой жизни состоял в преодолении жизненных потребностей. Переход к делам епископским стал для него чем–то большим, нежели упражнением в личном смирении. Он обнаружил и выразил почти по–современному, что драматическая борьба в повседневной жизни и героизм обыденности более чем достаточны, чтобы жизнь человека обрела смысл и истину. Он дал форму, голос и лицо христианству простых людей, которое уже миновало свою героическую стадию и пыталось найти свое место в повседневной жизни. Благодаря проповедям и сохранившимся письмам мы можем проследить день за днем последнее великое превращение Августина. Штурмующий небеса нашел свое место и свой долг в бесконечном решении патетических будничных проблем неимущих мелких грешников.

Многое можно сказать и многое ужа было сказано о презрении Августина к плоти и о его враждебном отношении к половой жизни. Но ни одно из этих понятий полностью не объясняет его отношения к плоти и полу. Когда Карл Микаэль Белльман писал стихи о вине и женщинах, он воспевал связанные с ними слезы. Но мы бы плохо характеризовали Белльмана, назвав его пьяницей и женоненавистником. Просто, столкнувшись с этим, Белльман нашел свою погибель, увидел свои слабости и недостаток способности разумно и по собственному желанию контролировать свою жизнь. Я всегда вспоминаю Августина, когда слушаю Белльмана, и Белльмана, когда читаю Августина. Ибо те особые пороки, которые и веселили, и мучили их, представляют собой еще более тяжкое бремя — а именно унижение, связанное с тем, что ты оказался существом мимолетным, которое не в состоянии собственными силами исполнить свое предназначение.

Поскольку Августин — один из крупнейших представителей платонической традиции в христианском мышлении, много внимания уделялось его пониманию тела и души, половой жизни и брака. Многие обвиняли платоновский дуализм в несправедливом отношении к телу и его потребностям, что красной нитью проходит через основные моменты истории западного мышления. Стандартным трудом об этой стороне мышления отцов Церкви является книга Питера Брауна «Тело и общество. Мужчины, женщины и половое воздержание в раннем христианстве» (Brown, P. The Body and Society. Men, Women and Sexual Renunciation in Early Christianity, 1988).