Чтение онлайн

– Ты закончил работу? Если нет, то закругляйся поживее, цензор, обстановка резко меняется, тебя надо эвакуировать! – голос его при этом был совершенно спокойным и не соответствовал содержанию речи.

– Я понял, Председатель, жду указаний.

– Записывай или запоминай: вылет запланирован в грядущий четверг спецбортом «Фермопилы» с центрального космодрома, предположительно с 12 до 16 по местному времени.

– Это… окончательная информация? – на всякий случай поинтересовался я, потому что точность удивляла – впереди ведь ещё четыре дня.

– Пойми: всё меняется каждый день, мы и так максимально торопимся, поэтому будем исходить из этих данных. Вопросы есть?

– Нет, сиятельный!

– Добро.

Ну всё, вот и настала пора возвращаться домой. Хотя я не понял тогда, о чём говорил Маркиан: по мне, так ситуация на Гордиане не менялась за всё время моего присутствия. Я повернулся и, взглянув на тускло освещённое окно квартиры Ясны, сделал несколько глубоких вдохов. Успокоив воспалённое сознание, я решил, что готов вернуться в логово искусителя, если выражаться художественно. Но только я сделал первый шаг, как гиперком сигнализировал о входящем сообщении, перевернувшем всю мою дальнейшую жизнь. Я посмотрел и замер, словно истукан, пальцы пронзила дрожь, а сердце забилось в груди, наверное, на всю улицу – я, не в силах сдерживать нервную, но счастливую улыбку, раз за разом перечитывал всего-навсего два слова: «возвращайся скорее». Это было сообщение Юлии.

Я выдержал испытание, не поддался соблазну! Вне всяких сомнений: теперь она будет моей. Я ещё раз посмотрел с сожалением на окно и понял, что возвращаться туда мне теперь совершенно не хочется. Жизнь порой закладывает непредсказуемые виражи, и, возможно, я смогу когда-нибудь отплатить Ясне за её доброту и, кто знает, помочь ей изменить свою жизнь к лучшему, но сейчас я хочу быть один и думать только о своей возлюбленной. Я резко развернулся и пошёл в гостиницу.

Но через несколько минут посреди тёмной улицы меня остановил чей-то резкий нахальный окрик:

– Эй, патриций!

9.

Я с восхищением смотрю сквозь треснувшее стекло выцветшего окошка на невесту: она стоит в длинном, до самой земли, белом сарафане, украшенном витиеватым красным узором и тесьмой, перевязанном шерстяным поясом, голову её накрывает венок из сухих листьев и веток. Она стоит, смиренно (потому ли, что так полагается, или из-за молодости и смущения) склонив голову, и держит своего суженого за руку. Тот выглядит под стать ей: в таком же ключе рубаха и свободные штаны, те же узоры на них, такой же венок на голове, а перед ними стоит высокий деревянный идол, среди резного орнамента на котором просматривается изображение солнца. Гости поют песни и, пританцовывая под этнические мелодии, водят круги вокруг молодожёнов. Седовласый старец произносит торжественную речь, и в конце её два совсем ещё юных мальчика и две таких же девочки набрасывают на молодых полупрозрачную вуаль с изображением всё того же солнца. Солнца, которое улыбается и освещает своими лучами жизненный путь двоих, посвятивших друг другу свои сердца. Это настолько же старомодный обряд, насколько и чарующий своей самобытностью, чистотой, такой непосредственный, такой искренний – в единении с традициями, в нём нет места фальши и пафосу, и этим он прекрасен. И даже природа радуется этому событию, даря на удивление погожий осенний день. И вот вуаль соскальзывает, и молодые, поцеловавшись, обнимаются – невеста через объятия отдаёт себя своему супругу, и в этот момент я явственно вижу, как она смотрит в мою сторону, и понимаю, что её взгляд полон влюблённости в меня, он несёт видимое сожаление. Но я не испытываю взаимного чувства и ответного сожаления, её немой вопрос не вызывает у меня чувства неловкости, потому что в душе моей зияет пустота, в которой торжествуют личные переживания и нервный срыв. Несмотря на это я способен почувствовать радость за девушку, словно она моя родная сестра, и единственное, что оставляет осадок в моём сердце – добрая зависть и желание оказаться с Юлией на их месте или рядом с ними.

Когда-нибудь я обязательно напишу автобиографию и одну из глав назову «Женщины в моей жизни». Именно, это будет самая интересная, самая эмоциональная и, должно быть, самая сентиментальная часть моего труда, и неспроста – столько переживаний, такой широкий спектр чувств, такие разные жизненные неурядицы были испытаны мной из-за представительниц прекрасной половины человечества. Одна каким-то немыслимым образом воодушевила меня на самую смелую и авантюрную задумку в жизни, позволив моей уверенности взобраться на невиданную доселе высоту; вторая едва не стала для меня последним утешением, когда я был на эмоциональном дне, вскружила голову и чуть не задушила меня в паутине чувств; третья подарила мне удовольствие впервые в жизни быть свидетелем прекрасного свадебного обряда; четвёртая? Была ещё та, которая просто спасла мне жизнь. Все четверо были в меня влюблены, и со всеми, кроме одной, у меня была в той или иной степени взаимность…

Это прекрасно, как и успех моей будущей литературной работы, но сейчас меня гложет один-единственный вопрос: кто ты такой, Аркадий Флакк?!

Человек, месяц называвший себя этим именем, всюду бывший со мной и усердно выполнявший все поручения, напряжённо глядя на дорогу, гнал машину и не считался с ограничениями. Лицо его, которое я теперь не узнавал, которое было непроницаемо и твёрдо, как сталь, на котором не осталось и следа той юношеской кротости и непосредственности, что я увидел в день прилёта, украшали несколько свежих порезов. Вдобавок он подозрительно потягивал правое плечо.

Только что по гиперкому мне позвонил человек и с неподдельным волнением в голосе спросил:

– Марк Випсаний?

– Да.

– Я Аркадий Флакк, эдил 17 .

Во что я влип?

– Кто?..

– Эдил Префектуры Гордианы Флакк. Что у тебя там произошло? Месяц назад нам поступило сообщение о визите представителя Правительства, и мы тебя всё это время ждём.

Я хранил молчание не от большой выдержки, а от бессилия противостоять новым проблемам.

– Всё… нормально. Некоторые… формальные неувязки, – приходилось быстро соображать и при этом не выдать дрожания голоса. Я с опаской посматривал на – кого? псевдо-Флакка? – ожидая, что он услышит или поймёт суть разговора. И что? Тоже отвезёт меня в лес? Пальцы затряслись, горло пересохло и начало резать.

– Скажи, когда ты готов приступить к работе – и начнём, у нас составлен большой план.

– Прошу прощения, возникли непредвиденные трудности, но сейчас всё в порядке. Скоро отбываю на Родину.

– Как так? – судя по голосу, настоящий Флакк опешил.

Я решительно хотел быть немногословным.

– Ничего страшного. Спасибо за учтивость, я приму к сведению твою информацию, друг мой, – нёс я околесицу и, пока собеседник не стал в недоумении расспрашивать, о чём я говорю, прекратил разговор. Но превдо-Флакк либо старательно делал вид, что не вникает, либо действительно не интересовался разговором.

Только вчера я в буквальном смысле поднялся на ноги после двух полных кошмара ночей, а сейчас вновь еду в неизвестность с, как оказалось, незнакомым человеком, и этот звонок развеял остатки сомнений в том, что со мной бок о бок находится настоящий профессионал, а не любитель, как были до этого…

…Лёгкая досада от того, что мои такие светлые, такие устремлённые ввысь мысли о Юлии, столь романтическое настроение в этот прекрасный вечер были прерваны вот этим пренебрежительным «эй, патриций», сразу испортила настроение.

– Я тебе не патри… – начал было я с привычным холодком в голосе, разворачиваясь, но был перебит сильным ударом в голову.

…Я пришёл в себя от резкой качки – кажется, меня везли в машине. Глаза закрывала тугая повязка, каждый вдох отдавался болью в груди, разбитые губы горели, а во рту было солоно от крови. Сквозь гул в ушах были различимы отрывки речи – какой-то какофонии из интерлингвы с жутким акцентом и антского. Помнится, я несколько раз терял сознание: скорее, от полученных побоев, нежели от страха.

–… убить! Сказано же, парень!

– …да успеешь ещё, сиди… спокойно.

–… ща, ща, погоди… сворачивай здесь…

Звуки непонятных слов.

…Я снова пришёл в чувства от шлепков по щекам.

– Давай, давай, очухивайся!

– Где? Тут?

– Да, у тех деревьев… а, это столбы, давай дальше, у деревьев.

Их было четверо: все – с разной степени психическими расстройствами.

– Тормози.

Меня начали выталкивать из машины.

– Вылезай, патриций.

Было холодно и воняло канализацией, с меня грубо сорвали повязку и толкнули в спину.