Чтение онлайн

Правда, несмотря на всю важность микросторического подхода, надо отметить, что он только отчасти применим к исследованию политического дискурса большевизма. Партийная ячейка 1927 года – это не группа верующих в каком-нибудь средневековом городке: скорость и частота движения между регионами СССР людей, идей, а также поведенческих стратегий была вполне современной. Полностью изолировать локацию исследования невозможно: в Сибири знали, что происходит в столицах, а в столицах – что происходит в Сибири. Тем не менее, обращаясь время от времени к другим ячейкам в других городах, наш рассказ будет постоянно возвращаться в город Томск. Несмотря на огромное количество имен, которыми пестрят страницы ниже, мы будем следить за небольшой группой людей – партийных студентов, чью биографию можно проследить вплоть до их гибели во время террора. Отдельно взятый индивид, однако, окажется не столько темой повествования (как в традиционной биографии), сколько подразумеваемым смысловым центром нашей картины прошлого. Реконструкция различных судеб всякий раз по-другому актуализирует воздействие большевистского дискурса на жизнь человека, тем самым высвечивая многообразие мировоззрений, с помощью которых конструировался внутрипартийный мир.

Казалось бы, проследив жизнь одного героя, мы проследим жизнь их всех. Наши герои отрицали собственную индивидуальность. Почти однолетки, родившиеся на рубеже веков, они клялись общими революционными ценностями. Вступив в партию совсем молодыми, они уходили в партизаны в Гражданскую войну, заслужив почетное направление в один из рабфаков Сибири. При внимательном рассмотрении оказывается, что они были достаточно разными людьми, и каждый заслуживает отдельного внимания. Каждый оппозиционер впадал в инакомыслие по-своему, каждый в разное время пытался очиститься от оппозиционного прошлого. Эти сибиряки будут попадать в фокус нашего внимания в зависимости от их жизненных обстоятельств и наличия в нашем распоряжении материала. Архивные документы освещают партийную сцену выборочно, лучи света падают на героев спорадически.

Вот как история сибирской оппозиции звучала в конце 1927 года из уст И. И. Козьмина, заведующего агитационно-пропагандистским отделом Сибкрайкома: «Первые проявления деятельности „новой оппозиции“ в Сибири [относятся] ко времени созыва XIV съезда партии. <…> Выступления носили осторожный, а временами и робкий характер, и очень часто сопровождались ссылками на плохую осведомленность о сути разногласий в ЦК как на одну из причин некоторой неясности, некоторого недопонимания, а затем и расхождения с партией в оценке политики ЦК». После XV Всесоюзной партконференции началось заметное оживление деятельности оппозиционеров. «Их активность растет, – писал Козьмин, – они все с большей и большей настойчивостью пытаются навязывать местным организациям дискуссию по решенным на XIV съезде вопросам. Но и в этот период, в общем, оппозиция пока еще не выходит из рамок терпимых в партии методов отстаивания своих взглядов. Не наблюдается также в это время и выдвижение платформ». Платформа РКП(б) – набор принципов и действий, которые поддерживал как ЦК, так и отдельный коммунист, чтобы иметь право обратиться к партийному мнению с целью получить поддержку широкой публики и голоса при обсуждении сложных тем или проблем. Конвенции создания платформ опирались на традиции немецкой социал-демократии, освоенных революционерами в эмиграции, и это было общее для партии знание, которое даже в Сибири не требовало специального объяснения.

Обозреватели Сибкрайкома сходились во мнении, что положение резко изменилось, когда на восток по партийным командировкам начали прибывать оппозиционеры из Ленинграда и Москвы. «Они привозили с собой последние новинки из арсенала оппозиционной критики и аргументации; у них имелся достаточный опыт фракционной работы, приобретенный иногда под непосредственным руководством виднейших оппозиционеров, они, наконец, по уровню своего политического развития зачастую оказывались значительно выше местных сторонников оппозиции. Не удивительно, что в ряде округов они становятся организующими центрами, вокруг которых собираются, а затем оформляются оппозиционные группы». «Застрельщиками и проводниками оппозиционной работы являлись члены партии, по преимуществу приехавшие из Ленинграда, – писалось в обобщающем докладе Сибирской контрольной комиссии в ЦКК 23 октября 1926 года. – Выступления приехавших в нашу организацию, оппозиционеров носили очень оживленный характер. Во всех выступлениях чувствовалось руководство из „центра“» 262 .

В августе – сентябре 1926 года на хозяйственную работу в Новосибирск прибыла группа активистов «Новой оппозиции»: бывший помначорг в Ленинграде И. Н. Зеликсон, бывший секретарь парткома завода им. Козицкого Д. С. Шейнберг, организатор коллектива Торговой палаты Д. Б. Чарный, экономист из Петроградского университета Л. Е. Клейтман и другие – всего восемь человек. Среди изгнанников был и знакомый нам выпускник университета им. Свердлова Борис Григорьевич Шапиро. О своих настроениях по приезде в Новосибирск Шапиро вспоминал следующим образом: «После XIV съезда у нас не было настроения, что мы побеждены. У нас не было настроения, что мы должны смотать удочки. Мы считали, что съезд пройдет вместе с решениями, которые партия установила. Когда я приехал сюда, тут уже были товарищи ленинградцы, которые были высланы по командировкам ЦК. Я с этими товарищами был знаком по Ленинграду, и, несомненно, по моем приезде началось мое посещение этих товарищей. <…> Все мы были в одной группе, все мы жили одной жизнью» 263 .

Несмотря на то что сходство царской жандармерии и большевистской контрольной комиссии никем из ленинградских оппозиционеров открыто не признавалось, сложно было отрицать историческую иронию в жизненных траекториях партийных диссидентов: за подпольные собрания и обсуждение запрещенных документов все они были направлены на ответственную работу в Сибирь, место ссылки политзаключенных в царское время. И хотя в Сибирь они отправились не в кандалах, многими новый статус переживался как унизительный. Ведущие теоретики ленинизма, ветераны революции, члены ленинградской организации, впитавшей традиции Октября, – за свою верность духу партии они были сосланы на окраину России, вынуждены работать в захолустье. Но в то же время выпавшие на их долю испытания можно было понять и как опыт новой революционной закалки, способ отработать новые приемы полемики. Как и ссыльные революционеры начала века, оказавшиеся в Сибири оппозиционеры планировали вернуться триумфаторами. Ленинградцы, попавшие в Новосибирск по воле ЦК, не собирались сдаваться без боя.

С точки зрения аппарата, все они составили костяк Сибирской группы оппозиции, где на роль лидера претендовал Николай Яковлевич Пекарь-Орлов, бывший бундовец, член партии с августа 1916 года 264 . Пекарь-Орлов был начальником политотдела Двадцатой дивизии, членом Ленинградского губкома, близким другом Зиновьева. После поражения «Новой оппозиции» ЦК послал его в Сибирь на малозначительную должность управляющего Винтрестом. На Знаменской новосибирской райпартконференции в сентябре 1926 года Пекарь-Орлов петушился: «На одной из рабочих конференций возник вопрос при избирании президиума, рабочие не желали выбирать коммунистов. Отсюда я делаю вывод, что коммунисты авторитетом не пользуются. <…> Мы переживаем в настоящее время тяжелый внутрипартийный кризис, никакой внутрипартийной демократии нет. Да, я оппозиционер и горжусь, что я из Ленинградской организации, потому что она идет по ленинскому пути» 265 .

Особенно громко звучал голос Александра Сергеевича Куклина, приехавшего в Новосибирск годом позже на пост члена правления Сельхозкооперации Сибири. Старейший член партии – с 1903 года! – Куклин работал фрезеровщиком механического завода «Старый Лессиер», инструментальщиком завода «Старый Арсенал». Параллельно он был членом Выборгского райкома и Русского бюро РСДРП, человеком с огромным партийным авторитетом. После революции Куклин – заместитель председателя Петросовета, военком 25-й стрелковой дивизии. Последние его должности, уже как зиновьевца-оппозиционера, – председатель Ленинградской губернской контрольной комиссии и заведующий организационным отделом Ленинградского губкома РКП(б). «Партия, в каких бы то ни было условиях, всегда обсуждала вопросы снизу вверх, – увещевал Куклин новосибирцев в 1927 году. – Мы, старики, к этому привыкли, и лишь за время гражданской войны эта обстановка изменилась, а с окончанием гражданской войны, с момента развертывания строительства страны эти рамки должны быть расширены. На XIV съезде это требование настойчиво было заявлено. Теперь вот этой демократии нет, а о ней говорят на бумаге. Мы знаем из опыта Ленинграда, когда товарищи об этом заявили, то их ссылают и по сие время, вот я вам пример – из Ленинграда выслан в Сибирь. Ленинградская организация передовая, а ныне получилось, что главенствующие посты занимаются партийцами-назначенцами, транспортированными в Ленинград» 266 .

Григорий Яковлевич Беленький между тем колесил по маршруту Москва–Новосибирск–Иркутск, развозил информацию и нелегальную литературу 267 . В Иркутске он развернул серьезную оппозиционную работу, действуя сообща с тремя опальными столичными доцентами 268 . Местная сводка гласила: «В Иркутске приезжие зиновьевцы из Ленинграда и Москвы базировались в университете. <…> Тут первую скрипку играли Фуртичев, Карташев и Бялый». Яков Абрамович Фуртичев (1899 г. р.), член ВКП(б) с 1917 года, примкнул к оппозиции в Московском ИКП, потерял партбилет и был сослан в Иркутск. Григорий Михайлович Карташев (1900 г. р.) ушел добровольцем на фронты Гражданской войны как левый эсер, а демобилизовался уже как большевик. В Комакадемии примкнул к зиновьевской оппозиции и в 1927 году нашел себя в Иркутске. Третий упомянутый доцент, Ленинградский экономист Илья Абрамович Бялый, тоже направился в Иркутск с волчьим билетом зиновьевца. С точки зрения аппарата, все трое творили „тайные козни“, подсовывали рабочим нелегальную литературу, олицетворяли „рецидив фракционности“» 269 . Обследование окружкома гласило: «С приездом „красных профессоров“ <…> так приблизительно с августа месяца 1927 года, начинается их оппозиционная работа. <…> Путем индивидуальной обработки и переубеждения они колеблющихся и неустойчивых партийцев и комсомольских студентов завербовали себе во фракцию». Беленький выступал с оппозиционными речами на партсобраниях вузовской ячейки, «руководил фракционной работой данной ячейки и неоднократно сам проводил у них нелегальные собрания» 270 . 19 сентября 1927 года в Сибкрайкоме отметили, что численность Иркутской группировки установить чрезвычайно трудно, «т. к. она весьма спаяна и работу ведет строго конспиративно. <…> Состав ее преимущественно из бывших ответственных работников. В большинстве они развиты достаточно» 271 .

«Начало фракционной работы барнаульской организации» датировалось также августом 1926 года, приездом в город бывших студентов Ленинградского комвуза им. Зиновьева товарищей Попова и Селюнина. Андрей Александрович Попов, «участник ленинградской оппозиции», устроился культурником барнаульского Мескоспосвета, а Георгий Федорович Селюнин – статистиком Молсоюза. Обоим оппозиционерам было под тридцать. Попов и Селюнин установили контакт с новосибирскими оппозиционерами, а через них – с иркутянами и принялись агитировать против ЦК. «В первую очередь мы ответственны перед партией за фракционную работу в Барнаульском округе, – признавались они, – потому что именно мы, а не кто-нибудь иной, явились организаторами ее» 272 .

В томской организации «оппозиции как таковой поначалу не выявилось. При проработке решений июльского пленума ЦК были отдельные попытки (ячейки кожзавода и машиностроя) усомниться в виновности оппозиции – ведь Троцкий и Зиновьев защищают интересы рабочих, ратуют за увеличение зарплаты, улучшение быта и т. д.» 273 Но и в Томске ситуация оживится с приездом 23-летного зятя Г. Е. Евдокимова, П. Н. Тарасова. Тарасов отлично знал Ширяева – главного корреспондента Редозубова; через него он и примкнул к зиновьевцам. Происходивший из крестьян-бедняков, получивший среднее образование (4 класса городского училища), Петр Никитич был членом Профсоюза строителей с 1921 года, затем – политруком военно-морского командования Красной армии 274 . Но не в этом было дело: член партии с 16 лет, выпускник Центральной политической школы Ленинградского губкома, Тарасов преуспевал как заведующий молодежной печатью. В оппозиционном обиходе его звали Печкой 275 . Сторонник Зиновьева и делегации Ленинградской парторганизации на XIV партсъезде, Тарасов был снят с партийной работы в родном городе сроком на один год и направлен в Сибирь. Дмитрий Ширяев, который, должно быть, рекомендовал ему Томск, поделился своими связями. В Томске Тарасов вначале работал в ОкрОНО, но его быстро уволили. «Подавляющее большинство оппозиционеров сняты не потому, что они свою работу исполняют плохо, – комментировала оппозиция, – а сняты они в наказание за свои убеждения» 276 . Секретарь райкома М. И. Зимов отрицал такие слухи: «Говорить, что если товарищ не разделяет линии ЦК, то его убирают с работы, не верно. У нас тов. Тарасов снимается с работы, потому что в ОкрОНО произошел развал работы, а не потому, что он оппозиционер» 277 . Тарасов стал управляющим местным зрелищным предприятием. Позже контрольная комиссия установит, что буквально с момента приезда он продолжил оппозиционную деятельность, получая прямые инструкции из столиц 278 .