Чтение онлайн

Фамилия Кутузова появляется в нашей истории внезапно. В отличие от родственников и друзей ленинградских вождей или Ивановой, уже не в первый раз вступившей с партией в открытую конфронтацию, Кутузов был начинающим томским оппозиционером. Харизматичный, но немного прямолинейный коммунист не был до этого замечен в политическом инакомыслии. Однако именно он, а не звезды оппозиционных баталий Москвы и Ленинграда окажется самым опасным противником ЦК в Томске. То, с каким ожесточением Кутузов противостоял официальному докладу Ляпина в своем институте, станет притчей во языцех и началом его оппозиционной карьеры.

С одной стороны Ляпин, партийный аппарат и студенты СТИ середины 1920-х годов. С другой – Кутузов и горстка студентов, недовольных внутрипартийной ситуацией. Один – высокопоставленный партийный аппаратчик, другой – харизматичный оппозиционер, непонятно откуда взявшийся. Чтение стенограммы удивляет: невероятно, чтобы дискуссия на уровне студенческой ячейки была организована совершенно так же, как дискуссия на партийном съезде! Доклад, содоклад, если есть в нем надобность, вопросы и ответы, прения. У всех право на мнение, все могут записаться и попросить высказаться. Партийный дискурс был един, и этим правилам игры подчинялись все участники.

В начале своего выступления Ляпин остановился на «кратких объяснениях борьбы с оппозицией» и на недавнем обещании оппозиции «сохранить партийное единство». В октябре 1926 года вожди оппозиционеров согласились подписать «перемирие». В русле этого перемирия «объединенная оппозиция» признавала некоторые свои ошибки, но получала право отстаивать свои взгляды в рамках устава ВКП(б). Ляпин сожалел о том, что лидеры оппозиции, увы, не сдержали своего слова. «Оппозиция, не получив поддержки со стороны ячеек, подала заявление, где она отказывалась вести фракционную работу. На деле мы видим, что она <…> обманула интернационал. После этого обещания Зиновьев выступил в клубе печатников о „Правде“, он забросал наш Центральный орган грязью» 321 .

Ляпин не называл заявление 83-х, но говорил именно о нем; не столько излагал обстоятельства его происхождения, сколько полагался на то, что они общеизвестны: 9 мая 1927 года Г. Е. Зиновьев, выступая в Колонном зале Дома союзов на собрании по случаю 15-летия «Правды», отмечал, что международная обстановка обострилась и встал вопрос о возможности новой интервенции против СССР. Сигналом к разговорам о новой войне стала угрожающая нота английского министра иностранных дел О. Чемберлена в адрес СССР от 23 февраля 1927 года. Речь Зиновьева транслировалась по радио, и его многочисленные слушатели были удивлены острой критикой, с которой выступающий обрушился на внешнюю политику СССР в Англии и деятельность Коминтерна в Китае. Широкая забастовка в центре Британской империи и рост революционного движения в самой многочисленной стране мира являлись для оппозиции весомым аргументом в пользу скорого начала мировой революции. Происходившие события позволяли ее вождям подчеркивать зависимость событий в СССР от мировых процессов. В своем обращении к XV партконференции Троцкий писал: «Ни на одну минуту партия не должна забывать о том, что хозяйство СССР может развиваться только как часть мирового хозяйства <…> Зависимость хозяйства СССР от мирового хозяйства <…> должна будет в дальнейшем не ослабевать, а возрастать». Записка от руки Троцкого «Теория социализма в отдельной стране» доказывала, что «не только теоретическая несостоятельность, но и политическая опасность теории социализма в одной стране должны быть поняты и оценены не только ВКП, но и Коминтерном в целом». Объявив себя и своих сторонников «левым крылом» международного рабочего движения, он провозгласил намерение «всеми силами вести внутри Коминтерна борьбу за изменение <…> грубо-оппортунистической политики». Троцкий выражал уверенность, что «линия будет исправлена» и «революционный большевизм победит» 322 . А по партии пошел троцкистский анекдот: «Когда-то Сталин пас овец на высокой горе и пел песню о построении социализма в одной стране. В это время проходил мимо охотник и услышал песню. Подошел к Сталину поближе и стал целиться в него из ружья. Сталин увидел это и стал упрашивать охотника не стрелять, говоря: „Я ведь песню пою своим баранам!“» 323

Слушатели Ляпина должны были понимать, что попытки Зиновьева обратиться по радио в том числе к непартийной аудитории подрывают единство партии. 10 мая 1927 года бюро Московского комитета ВКП(б) и 11 мая бюро Ленинградского комитета ВКП(б) охарактеризовали выступление Зиновьева как «величайшее преступление перед партией» и призвали ЦК и ЦКК ВКП(б) привлечь его к партийной ответственности. 12 мая ЦК ВКП(б) объявил выступление Зиновьева «дезорганизаторским» и передал его дело в ЦКК ВКП(б) 324 . Заявление 83-х разоблачало «серьезные ошибки, допущенные в деле руководства китайской революцией» 325 . Горе-руководство ЦК в Китае, желчно писали оппозиционеры, «на деле сводилось к тому, что нельзя вооружать рабочих, нельзя организовывать революционных стачек, нельзя поднимать до конца крестьян против помещиков <…> – чтобы „не запугать“ мелкую буржуазию, чтобы не поколебать правительство „блока четырех классов“. В ответ на это, в благодарность за это, как и следовало ожидать, китайская „национальная“ буржуазия, выждав удобный момент, беспощадно расстреливает китайских рабочих» 326 . Подступив к Шанхаю, вспоминал Виктор Серж, «Чан Кайши обнаружил город во власти профсоюзов, чье выступление было прекрасно организовано при содействии русских агентов. День за днем мы следили за подготовкой военного переворота, который неизбежно должен был завершиться резней шанхайских пролетариев. Зиновьев, Троцкий, Радек требовали от ЦК немедленного изменения политики. Было бы достаточно телеграммы ЦК в Шанхай: „Защищайтесь, если нужно!“, и китайская революция не была бы обезглавлена. <…> Но Политбюро требовало подчинения компартии Гоминьдану». Как раз накануне шанхайских событий у Сталина на собрании московского партактива в Большом театре вылетела фраза: «Говорят, что Чан Кайши собирается повернуть против нас. Я знаю, что он хитрит, но его-то и надуют. Мы выжмем его как лимон, а затем избавимся от него». Получилось, констатировали в оппозиции, как раз наоборот. «Правда» печатала эту речь, когда гоминьдановские войска «холодным оружием и пулеметами очищали предместья Шанхая» 327 . «Еще вчера, – продолжало заявление 83-х, – доказывали всем, что национальные армии в Китае суть красные, революционные армии, что Чан Кайши – их революционный вождь, что Китай не сегодня-завтра пойдет по „некапиталистическому“ пути развития. А сегодня, в борьбе против подлинно ленинской линии большевизма, появляются беспомощные статьи и речи о том, что в Китае-де совсем нет промышленности, нет железных дорог, что Китай переживает еще чуть ли не начало феодального периода, что китайцы неграмотны и т. д., что в Китае рано выдвигать программу революционно-демократической диктатуры пролетариата и крестьянства и создавать Советы. Вместо исправления ошибок происходит их усугубление» 328 .

Партийный спор свидетельствовал об огромном внимании к китайским событиям. Китай был всегда на первых полосах газет, информацию о нем искали, и все грамотные партийцы были в курсе происходящего там. И все, включая томских студентов, имели свое мнение по поводу Гоминьдана и тактики шанхайских коммунистов. В «партийном сознании» многое ставилось на Китай, по сути – столько же, сколько на Германию. Чуть меньше говорили в институте о столкновении с Британией, но и в этом случае звучала критика в отношении Англо-русского комитета, куда на паритетных началах вошли представители ВЦСПС и Генерального совета тред-юнионов. Англо-русский комитет должен был стать оплотом единого рабочего фронта в Европе, но итоги всеобщей стачки в Великобритании показали, что опора на «оппортунистов английского рабочего движения» иллюзорна 329 . Оппозиционеры высказывали опасение, что в случае войны против СССР эти горе-рабочие выступят на стороне своего правительства и будут играть такую же предательскую роль, как в период Первой мировой войны. Не сотрудничество советских профсоюзов с английскими, вызывавшее беспокойство у правящих кругов Англии, а отсутствие прямого вмешательства ВКП(б) в дела рабочего движения объявлялось ими причиной того, что возможность революции в Великобритании упущена. Оппозиция находила корень зла в «мелкобуржуазной», «не имеющей ничего общего с марксизмом» «теории социализма в одной стране» и утверждала, что «неправильная политика», исходящая из этой теории, «ускоряет рост враждебных пролетарской диктатуре сил: кулака, нэпмана, бюрократа» 330 .

Редкое выступление оппозиционера обходилось без детальных разборов ситуации внутри Гоминьдана или стачечного движения в Англии. Каждый коммунист этих лет был «человеком мира», обостренно воспринимал международные события: «мировая революция» была для него совершеннейшей реальностью, которая прямо касалась его жизненных устремлений. Студенты и слышать не хотели о жестком разделении на «международную жизнь» и «внутреннюю политику»: в какой-то мере это были вопросы близкого порядка, часто шедшие через запятую. Это был мир без жесткого национализма и с достаточно мягкими и аморфными «границами государств и культуры», что подчеркивалось «международным» опытом революционеров до 1917 года.

Ляпин попытался заявить, что вопросов международного положения ему касаться не положено. Но для Кутузова трагедия в Шанхае была еще свежа, и ему было не под силу молчать. «Китайскую революцию нужно расценивать не как Китайскую революцию, а как способ революций в колониальных странах, – говорил он. – ЦК обвиняет оппозицию в недооценке либеральной буржуазии в Китае, а оппозиция говорит, что ЦК слишком располагает на нее. История нам показала, что тов. Сталин и тов. Бухарин ошибались в этом вопросе, ибо Чан Кайши или Фэн Юйсян съели наш „овес“ и теперь нас же бьют. Мартынов уверяет, что в Китае может быть блок четырех классов, чего нигде в марксистской литературе не было. Оппозиция утверждает, что в китайском блоке диктатура принадлежит буржуазии и надо скорее обратить внимание на образование Советов. В действительности вышло то, что говорила оппозиция». Ляпину пришлось как-то отвечать. «Тов. Кутузов говорит, – отметил он, – что буржуазия победила в Китае потому, что партия неправильно смотрела на Китайскую революцию. Ленин говорил, что в колониальных и полуколониальных странах нужно использовать союз с мелкой буржуазией, сохраняя пролетарское руководство, что мы и делали. Ведь до сих пор не было в Китае компартии, комсомола, профсоюзов. Теперь все это имеется. На втором этапе буржуазия должна была уйти от нас, от революции. Об этом Коминтерн говорил разное. Китайская революция не погибла, массовое движение есть. Китайская революция, несомненно, одержит победу (аплодисменты)» 331 .

Ляпин отдавал себе отчет в том, что студенты были знакомы с заявлением 83-х: кто-то его читал в привезенных из центра перепечатках, а кто-то знал содержание понаслышке. Поэтому он имплицитно построил свой доклад как серию опровержений тезисов, изложенных в этом документе:

В партии в то время много говорили о «почетной ссылке» И. Т. Смилги на Дальний Восток, куда ЦК направил его председателем Экономсовета. «9 июня 1927 года с Ярославского вокзала уходил поезд, которым уезжал Ивар Тенисович, – вспоминали очевидцы. – Провожать его пришло множество оппозиционеров и, в том числе, Л. Д. Троцкий, выступивший с речью, в которой указал на отправку Смилги из Москвы как на пример расправы с оппозицией» 333 .

Далее Ляпин остановился на «основных» пунктах партийной повестки в историософском ключе. На кону были принципиальные вопросы: идет ли революция по наступающей или она отклонилась? Кто ведет нас – достойные наследники Ленина или упадочные элементы? В центре внимания был нашумевший тезис кадета-сменовеховца Н. В. Устрялова. «Удар по левым будет иметь своим неизбежным последствием торжество устряловщины, – говорилось в заявлении 83-х. – Такого удара по оппозиции давно требует Устрялов во имя неонэпа. <…> Самодовольные администраторы, равняющиеся по начальству чиновники, мелкие буржуа, дорвавшиеся до командных постов и высокомерно глядящие на массы, все тверже чувствуют почву под ногами и все выше поднимают голову. Это все элементы неонэпа. За ними стоит устряловец-спец, а в следующем ряду – нэпман и кулак под фирмой крепкого мужика». Троцкий до сих пор не понял «роли крестьянства в нашей стране, в строительстве социализма, – отвечал Ляпин, – уже по этому основному непониманию мы не можем причислить Троцкого к возглавляющим линию социализма». Ультралевое «Заявление 15-ти» также «солидаризируется с Устряловым <…> и другими врагами СССР», которые пытаются «самочинно начать дискуссию, несмотря на большую опасность, грозящую СССР и ВКП(б) со стороны капиталистического мира».

Интересно то, как Ляпин представлял разницу в политических оценках между большинством ЦК и оппозицией: «В стране 2 линии, говорит оппозиция, – бюрократическая и пролетарская», то есть линии не индивидуализированы. «ЦК и партия болтается между этими линиями, делая крен вправо». Ляпин видел выбор между партией, которая не может колебаться, и оппозицией. Для оппозиционеров же существовала проблема центризма: были Устрялов и Троцкий, между которыми колебалась партия, и за ее-то душу боролась оппозиция. В их видении ситуации партия выбирала между оппозицией и дальнейшим соскальзыванием по пути «устряловщины» и «термидора». Партия как таковая не являлась вариантом выбора, поскольку оппозиционеры предполагали, что она уже не является носителем истины сама по себе.