Чтение онлайн

А вот правым в этой системе координат нужно было называть себя именно «правыми». Если бы Бухарин пришел к этому самоназванию вовремя, вероятно, он осознал бы, что заблуждается. На допросе 1937 года Бухарин заговорит о «нас, правых». 10 марта того же года его ученик Марецкий тоже скажет: «платформа для нас, правых». Наконец, Макс Людвигович Левин признается следователю 14 марта 1937 года: «Я заявил ему (Бухарину), что в основном разделяю взгляды правых. <…> В этой же беседе Бухарин сообщил мне, что <…> кадры правых целы», – но все это говорилось уже тогда, когда оппозиционеры полностью потеряли контроль над своим языком, когда им пришлось говорить языком следователя 31 .

Несмотря на то что разные политические группировки внутри партии еще не были полностью унифицированы, трудно было уйти от ощущения, что «оппозиция» – это некая сущность, нечто постоянно возникающее, бросающее все новые и новые вызовы партийной линии, иногда под очень странной маскировкой. Никаких послаблений в отношении Троцкого и Зиновьева и их последователей не предполагалось. Изменилась правовая оценка деятельности нераскаявшейся оппозиции, чьи группы были признаны антисоветскими. Суровым чисткам подверглись учрежденческие и вузовские ячейки, а также ячейки в Красной армии. Те, кто однажды приобрел ярлык оппозиционера, оставались в проскрипционных списках навсегда.

Некоторые оппозиционеры, особенно страстные «демократические централисты», призывали к стачкам и новой революции. Те же, кто чуждался столь экстремальных мер, пребывали в раздумьях. Оппозиционеры были на перепутье: многие стремились обратно в партию, чтобы хоть как-то поучаствовать в исторических преобразованиях, другие занимали выжидательную позицию. Партия, в свою очередь, призывала левых оппозиционеров опомниться. Да, от них требовали отречения от прежних взглядов, но почти всем раскаявшимся и попросившимся назад возвращали партийные билеты. Невозможно представить себе первую пятилетку (тем более вторую) без управленцев из рядов бывшей оппозиции.

Феномен оппозиции все время переосмыслялся. Создавались новые смыслы и новые аффекты. Архивы свидетельствуют о непрерывной обработке материалов дискуссии с Троцким и Зиновьевым, переоценке партийных качеств ее участников. Вырабатывались как новые стратегии переоценки инакомыслия, так и методы выслушивания, записывания и оценки признаний. Да и сами оппозиционеры нередко были не прочь покопаться в своем прошлом, переоценить свое прежнее поведение. Было бы ошибочным игнорировать их стратегии выживания и самообеления, но в то же время нельзя забывать, что зачастую они сами были очень требовательны к своему прошлому.

В 1928 году сигналы, шедшие сверху в адрес оппозиционеров, были противоречивыми. В какой-то мере партийная риторика оставалась флюидной. К такому выводу подталкивают судьбы студентов, отчисленных из Томского технологического института. Иногда исключение из партии не было формально утверждено райкомом: это случай Филатова, Горбатых, Николаева. Другие оппозиционеры были исключены, но сумели вернуться в партию после полугодичного перерыва: Колмаков, Андриевский, Таскаев и, не в последнюю очередь, Кутузов 32 . Были и те, которых партия не согласилась принять обратно в свои ряды, – например, Пахомов. Но в тюрьму на этом этапе никто из них еще не попал. Далее мы встретим наших героев далеко от Томска – на производстве, а не на институтской скамье. На заводах и шахтах к ним относились по большей части толерантно, но начальство всегда опасалось рецидивов. Исключенные из партии оппозиционеры чаще всего трудились как простые рабочие, но «красных директоров» все равно волновала возможность распространения инакомыслия.

Один из наиболее активных оппозиционеров Томска, И. Е. Голяков, был исключен из партии и направлен в феврале 1928 года на завод «Уралмет» (Нижнесергинский район, окрестности Свердловска). Заводоуправление не отказало Голякову в трудоустройстве, но уже 16 марта 1928 года просило Томск сообщить, «по встретившейся надобности <…> о поведении Голякова <…> во время пребывания у Вас». Томскому технологическому институту требовалось составить характеристику на своего студента, объяснить, «почему выбыл». Сведения нужны были, так как «гр[ажданин] Голяков поступил к нам на завод в качестве техника и работает все время среди масс рабочих, где некоторые поступки последнего вводят нас в сомнительность, а потому просим ответ не задерживать, а выслать в самый короткий срок». Дело было серьезное, и с ответом в институте не мешкали:

Стоит обратить внимание на лексику ответственного секретаря ячейки ВКП(б) СТИ: Голяков – «гражданин», а не «товарищ» – характеризовался не только как «беспринципный», но и как «злостный» и «неисправимый».

Голяков имел другое мнение о своей деятельности на Урале:

Сибирская контрольная комиссия вернула Голякову партийный билет, и он устроился теплотехником на Калатинском комбинате (все еще на Урале). На заводе он был редактором газеты, членом бюро партячейки и ряда других организаций. «Никакой фракционной работы не вел в то время, действительно влился в ряды большевиков и работал, как на производстве, так и на общественной работе, активно. Отношение в целом с ячейкой было крайне хорошее, и я пользовался доверием как член партии но со стороны партийного бюро коллектива была крайняя настороженность, и в каждом моем выступлении хотели усмотреть троцкизм, что ставило меня в крайне трудное положение, несмотря на то, что я без каких-либо обиняков проводил политику партии, но и в практической работе, и в общественной все усматривалось как маскировка, в то же время я действительно был согласен со всеми вопросами партии». За автором этих строк «никаких замечаний не было, кроме одного шутейного разговора с членом партии, он же секретарь ячейки Кожевников Николай, о том, что много берем денег с рабочего, а управлять государством как следует не научились, и за этот разговор мне дали выговор». Все же во время генеральной чистки партии Голякова исключили из ее рядов «как не вполне разоружившегося троцкиста». Он признал: «Явно была допущена с моей стороны ошибка, о которой я официально не заявил и не отмежевался от своего выступления, как в корне неверного», – и вернулся в Томск, где делал шаги к повторному восстановлению в партии 35 .

Отношение к троцкистам сразу после завершения работы XV партийного съезда заметно ужесточилось, и они стали подпадать под обвинения в контрреволюции. Постановление XVIII пленума Верховного суда СССР от 2 января 1928 года «О прямом и косвенном умысле при контрреволюционных преступлениях» инструктировало органы суда и прокуратуры, что лицо, совершившее политически недопустимые действия, не ставя при этом перед собой контрреволюционной цели, подпадало под такое описание. Отныне судебные органы получили возможность привлекать к уголовной ответственности лиц даже при недоказанности факта контрреволюционного умысла 36 . С оппозиционерами как с «контрреволюционерами» начали разбираться не партийные органы, как прежде, а государственные: не комиссии партийного контроля, а ОГПУ. Отныне на нераскаявшихся фракционеров распространялась 58-я статья УК РСФСР. «58 статья?! Вы издеваетесь над нами», – восклицали ссыльные оппозиционеры 37 . «В распоряжении ОГПУ нет и не может быть фактов о нашей антисоветской работе, – протестовал децист В. М. Смирнов перед Президиумом ЦИК СССР. – Наша работа в последнее время состояла в защите внутри партии наших взглядов, изложенных в платформе 15-ти <…>» 38 . Видный троцкист И. Н. Смирнов писал Радеку на фоне трудностей с хлебозаготовками осени 1928 года: «Можно бы выровнять левый фланг. Но для этого не с нашей стороны должны быть какие-то шаги (наш прогноз, в основном, оказался правильным). А они, пока еще у власти, должны облегчить нам вхождение в партию. Отмена 58 статьи – это 50%, а, может быть, 58% на благополучный выход. Но они ослеплены своими орг[анизационными] успехами и думают, что в них все дело. Тем тяжелее будет похмелье. Какой может быть с ними блок <…> при 58 статье? Это ведь и физически невозможно». Использование 58-й статьи только углубило отчуждение между сталинцами и оппозиционерами: «Старые знакомые держатся так, как будто они у меня украли что-то (партбилет). Я твердо решил первый руки не подавать. Но даже самые лучшие из них ужасно далеки. Совсем на другом берегу. „Вы“ и „мы“. Я спросил одного из вождей: „Вы что же, черти, произвели нас в контрреволюционеры по 58 ст. <…>“ А он: „Ну, какие вы контрреволюционеры, об этом только дуракам говорят, но чем вы лучше, тем опаснее“. – „Да мы с вами представляем один класс или разные?“ – „Один, но вас погубил Троцкий“. Вообще, сейчас культивируется ненависть к Л. Д.», – суммировал Смирнов 39 .

ОГПУ подозревало оппозиционеров систематически, не верило их покаяниям. В отчете о «состоянии и перспективах оппозиционного движения» 1928 года заместитель председателя ОГПУ Г. Г. Ягода и заместитель начальника секретного управления ОГПУ Я. С. Агранов констатировали, что «политический центр» оппозиции не разоружился. Он продолжал обсуждать вопросы, стоявшие на повестке ЦК ВКП(б), утверждать тезисы для выступлений, намечать тактическую линию оппозиции – одним словом, функционировать как теневая партия 40 . Ввиду новых попыток «оживления» оппозиции циркуляр секретаря ЦК ВКП(б) В. М. Молотова требовал усилить идейно-политическую борьбу с оставшимися на свободе «троцкистскими элементами». Делать это следовало путем «настойчивого индивидуального разъяснения соответствующих вопросов отдельным товарищам, в особенности рабочим» и путем решительного «отпора на собраниях всяким антипартийным выступлениям» 41 . Рядовые оппозиционеры, даже те, кто отказался порвать связи с оппозицией после XV съезда, репрессиям в большинстве случаев не подвергались. Голякова, Кутузова, а также Таскаева и Пархомова, о которых речь пойдет ниже, местные партийные комитеты после исключения из партии командировали в отдаленные районы на рядовую работу. Это делалось таким образом, чтобы оппозиционеры не имели возможности возобновить фракционную деятельность и поддерживать связь друг с другом. В каждом городе административную высылку отбывало не более 10 троцкистов – все под негласным надзором ОГПУ. Их корреспонденция контролировалась чекистами 42 .