Чтение онлайн

Таскаев после своего выдворения из института приехал по распределению на инженерную должность в Кемеровские шахты. Первым делом Борис Александрович направился к секретарю партийной организации, объяснил ему, «кто и каков я есть. Мне, правда, сначала никакой общественной работы не давали, но потом все же загрузили и я, по силе возможностей, выполнял». Таскаев томился в ожидании: исключенным за фракционность положен полугодичный срок испытания, «этот срок истекает для меня 3-го августа – [я] был исключен 3 февраля. <…> За время пребывания на руднике, и вы могли убедиться, что я не только на словах, но и на деле действительно отошел от оппозиции, поэтому я прошу ячейку РКП(б) Центральной шахты возбудить ходатайство перед Сибирской Краевой комиссией <…> о восстановлении меня членом ВКП(б), ибо для меня, как для человека, вышедшего из пролетарской среды, <…> быть вне рядов позорно» 43 .

На заседании бюро коллектива ВКП(б) при Центральной шахте 31 июля 1928 года Таскаев подчеркивал: «Нелегальной работы мы не вели, правда, пользовались оппозиционным материалом, который получали из Москвы». Когда XV съезд вынес решение по неправильным взглядам оппозиции, «тогда я убедился, что мои взгляды неверны, и убедился в том, что рабочий класс отвергает [их] как вредный уклон в развертывании строительства, я все это учел и проверил, проработал и отказался от взглядов оппозиции». Таскаев сожалел, что год назад неверно «обобщил условия жизни рабочих всего СССР» на основании ущемления рабочих, замеченного им в Донбассе. Теперь он узнал много нового, понял, что тяжелые условия труда «сложились под влиянием известных причин, именно вредительства, о котором тогда еще никто не знал. Но и тогда, уже там чувствовалось, что есть вредитель, например, в то время был арестован какой-то инженер по подозрению в том, что хотел взорвать электростанцию». (Здесь речь шла о Штеровской государственной районной электростанции имени Ф. Дзержинского – первой тепловой электростанции, построенной в Миусинске по плану ГОЭЛРО 44 .)

Таскаева спросили о социальном происхождении, а также когда он отказался принимать участие в оппозиционной работе: «до или после исключения?» Его ответы были удовлетворительными в обоих отношениях. Последующие оживленные прения тем не менее говорят о подозрении к оппозиционерам в низах. «Наши рабочие партийцы, посланные в учебные заведения <…>, оторвались от правильной линии рабочего класса, – отметил неизвестный нам тов. Кадашников. – Какими же вы можете быть коммунистами, когда не различаете слона от быка? Вас принимать в партию нельзя, а нужно отмахиваться. Вы слушаете первопопавшую на дороге бабу, и Вам места в партии быть не может». Тон этого выступления не получил одобрения. «Мне думается, так подходить нельзя, как тов. Кадашников, – отметил тов. Хананов. – Таскаев признал свои ошибки, он парень из рабочих и не такой большой марксист. В оппозицию попадали [люди] еще больше его». В том же духе выступал тов. Гаврильчук: «Люди высокого звания как Каменев, Зиновьев и др., заблудились, а таким, как Таскаев, всегда можно блудить и принять [обратно в партию] можно». Благожелательное выступление тов. Гилева склонило чашу весов окончательно в пользу ответчика: «Таскаев много положил трудов по первости, когда начали организовываться ячейки в 1920 г., он был первым застрельщиком в партработе, но что же, парень свернулся, теперь он осознал и его можно принять. <…> Будем принимать снова, с восстановлением старого стажа?» 45

Щеголевская районная контрольная комиссия вернула партбилет Таскаеву, на то время технику рудкома союза горняков, с указанием перерыва с 3 февраля 1928 года по 10 октября 1928 года 46 . На вопрос «Какую работу в настоящее время ведет оппозиционная группировка, в которой вы состояли?» Таскаев ответил: «В настоящее время – октябрь 1928 – я никакой связи не имею с товарищами, которые были исключены, только знаю, что Тарасов уехал в Ленинград. Я в „Правде“ читал, что он отходит от оппозиции и просит ЦКК о восстановлении его в партии. Кутузов и Голяков из Томска уехали на Урал и где-то там работают на заводе. Остальные находились в Томске, но переписки я ни с кем не имею» 47 .

Явно координируя свои действия с другом Голяковым, Кутузов тоже двинулся на Урал, вскоре нашел работу на текстильной фабрике в селе Арамиль. Находясь в Свердловской области, он установил связи с общественными организациями и с райкомом партии, «имея намерение в процессе повседневной работы под партийным руководством изжить оппозиционные ошибки и перевооружиться на основе съездовских решений». От райкома Иван Иванович получил ряд поручений: редактирование фабричной стенгазеты, организация рабочих курсов, преподавание политграмоты на них – и все эти поручения добросовестно исполнял под руководством райкома. Партия Кутузову, как казалось, доверяла, и он подал заявление о восстановлении 13 февраля 1928 года 48 . Но время шло, а долгожданный день так и не наступал. «Оповестите меня о решении», – просил он Сибирскую контрольную комиссию 16 августа 1928 года. Неужели все «запутано до такой степени, что уже прошел срок, установленный ЦКК для апелляций. Если это результат канцелярской волокиты, то прошу распутать ее. Если же моя апелляция до сих пор не рассмотрена, то сообщите причину задержки и также порядок, по какому можно апеллировать в ЦКК» 49 . В итоге все разрешилось наилучшим образом. Оказалось, что задержка была связана с почтовой волокитой: «Принимая во внимание, что тов. Кутузов отказался от оппозиционных взглядов», его восстановили в правах члена ВКП(б) еще 26 июля 1928 года 50 .

В каком-то смысле исключение оппозиционеров из партии можно сравнить со снижением статуса члена партии до кандидата, что давно уже не практиковалось. Оппозиционеры, особенно из рабочей среды, оставались на партийной орбите и все еще считались членами партийной семьи. Следуя постановлению XV партсъезда, их возвращали в партию на «индивидуальной основе», по истечении срока испытания и при условии подачи заявления об отходе с должными формулировками. Обычно перерыв в членстве обозначался в партбилете, как в случае Кутузова, но также известны случаи восстановления без перерыва стажа. 19 октября 1928 года Образов уведомлял партбюро Сибирского технологического института: «По имеющимся сведениям, почти все наши ребята, исключенные из ВКП(б) за оппозиционные настроения <…>, сейчас восстанавливаются в правах членов партии, и некоторые из них уже подают заявления о восстановлении в правах студентов. Нам на этот счет необходимо иметь установку вообще, будем ли мы принимать или нет? Мое личное мнение: принять их следует». Амнистия была полной, постановили «считать возможным восстановление в правах студентов» 51 . Прощенные зиновьевцы писали вождям: «К нам относятся хорошо. Упреков, что потеряли лицо и т. п., нет. Внимательно присматриваются. Где возможно, стараются выдвигать наших ребят в бюро ячеек, бюро коллективов. <…> Вместе с этим нужно отметить, что когда выступает наш парень, то сейчас же водворяется тишина, и аудитория слушает весьма с большим вниманием» 52 .

Случай Пархомова из СТИ показывает, что не все так просто было в партии в это время. Идеологическое брожение продолжалось. До сих пор мы упоминали Ивана Сафроновича только мимоходом. Из крестьян, член РКП(б) с 1921 года, он во время дискуссии не очень-то лез на трибуны. В Томской контрольной комиссии вспоминали, каким магическим влиянием он при этом пользовался в кулуарах. Пархомов ходил к студентам домой, показывал им «Завещание Ленина», агитировал за оппозицию и был выслан из Томска одним из первых.

«Хождения по мукам» Пархомова освещают не только перепады в отношении аппарата к бывшим оппозиционерам, но и восприятие этих процессов самими оппозиционерами. Пархомов от своих воззрений отказываться не спешил. На протяжении 1928 года он не столько просил партию принять его обратно, сколько раздумывал, достойна ли партия его. Был ли Пархомов оппозиционером – вопрос спорный, но все соглашались, что он бунтарь, человек крутого нрава. Коммунисту, заявлял он во всеуслышание в январе 1928 года, можно думать и говорить за себя. Решения съезда он принимал, но они, по его мнению, не ставили крест на ошибках ЦК за последние два-три года. Небезынтересен тот факт, что Пархомов ощущал необходимость в проработке политической ситуации, но предпочитал делать это самостоятельно. Он не столько продумывал решения съезда, хоть и признавал их авторитетность, сколько устраивал себе ликбез. Враг начетничества, он не собирался зубрить решения ЦК, повышал свой теоретический уровень собственными усилиями.

Пархомов был сам себе судья. Он проговаривал этические принципы большевизма, как бы ища политический компас. Институтские догматики и даже партийные органы не являлись для него непререкаемым авторитетом: Ленин учил партийцев думать за себя, настаивал он. Голосовать полагалось в соответствии со своими убеждениями: с большевистской совестью компромиссов быть не могло.

Окружная контрольная комиссия причислила Пархомова к лагерю оппозиционеров, поскольку он голосовал за резолюцию Кутузова и контртезисы оппозиции. Но если бы спросили его самого, то он ответил бы, что ни к какому лагерю не принадлежал. Во многом, по мнению Пархомова, виноват был ЦК, но этого и следовало ожидать: кто не руководит, тот не ошибается. В какой-то мере также была виновата оппозиция. Отвечая 16 января 1928 года на вопросы, заданные окружной контрольной комиссией, Пархомов занял принципиальную позицию:

Когда записывались эти строки, на дворе стоял январь 1928 года. Соратники Пархомова каялись и отходили от оппозиции, но Пархомов все еще рассматривал ЦК и объединенную оппозицию как две стороны в равном противоборстве. «Кроме того, для разрешения вопросов дискуссионного характера необходимо ясно знать мнение и взгляды двух спорящих сторон и обязательно по документам или при свидетелях устно. Тот безнадежный идиот, подхалим, или, в крайнем случае, нетвердый борец, кто верит на слово любой стороне в крупных спорах. Это применимо к оппозиции во главе с Троцким и Зиновьевым, но не к группе Сапронова и Смирнова». «Всем решениям с XV съезда, – писал Пархомов, – подчиняюсь и выполняю безоговорочно». Но все-таки, задавался он вопросом: что дальше, каковы «дальнейшие тактические соображения»? За исключением авторитета Ленина, Пархомов полагался на себя: «Ленинизм плюс личная ориентация на повседневные вопросы жизни (в рамках устава партии и программы) по-прежнему будут служить вехами моей тактики в вопросах текущего момента. По-моему, тактика это есть кривая линия – маневрирования, а принципиальность – это прямая линия. А поэтому не [по-]коммунистически будет кричать лозунг пионера при виде Сталина и Бухарина „Всегда готов“, то же самое как нельзя было делать это по отношению Троцкого, как нельзя было делать этого по отношении буфера – Бухарина и всего ЦК ВКП(б). Речь Ленина на съезде о профсоюзной дискуссии 1921 г. Материал „Ленин о Троцком и Троцкизме“». Пархомов отрицал право аппарата классифицировать его воззрения. «Мне кажется, – отмечал он в своем письме-воззвании от 16 января 1928 года, – что окружная контрольная комиссия перегнула палку в сторону оппозиции, что сочла меня оппозиционером. Я им никогда не был, да и вообще против всяких группировок внутри ВКП(б), ибо они прямым или косвенным путем ослабляют дисциплину, расшатывают ленинское единство партии, чем несомненно подрывают авторитет и влияние среди главной нашей опоры – рабочего класса». Это не значило, однако, что Пархомов был против «самокритики» внутри партии – «без нее наша партия закостенеет и обюрократится» 53 .