Чтение онлайн

Не в меньшей мере ослабляла ряды ВКП(б) и понижала «авторитет среди рабочего класса такая бюрократическая и бессмысленная трусливая борьба против оппозиции, которая велась и ведется по настоящее время нашей партией». Борьба такого рода «еще больше оформит раскол нашей партии, – опасался Пархомов. – Путем обмана низовой партийной массы можно лишь частично ослабить ряды оппозиции и на время иметь победу. Но надо помнить одно, что Ленин нас учил не вести борьбу буржуазными методами и с течениями среди рабочего класса одними только репрессивными мерами, и „внушением-гипнозом“ оппозиции не уничтожишь, а наоборот – [это] лишь обостряет борьбу и ослабляет ряды той стороны, которая пересаливает в репрессиях». Пархомов был не против борьбы против оппозиции, но против методов, которыми эта борьба осуществлялась. Он считал, что партия обращается к паллиативным мерам – с одной стороны, скрывает от рядовых партийцев масштаб проблемы, а с другой – прибегает к репрессиям. Как хороший марксист, Пархомов считал, что оппозиция появляется из-за объективных проблем в развитии советского общества, что наличие конфликта само по себе – симптом этих проблем и что проблемы могут быть решены только с помощью искоренения самой причины раскола, коренящейся в экономическом базисе общества. Важно и то, что Пархомов считал некоторую меру репрессий необходимой и допустимой, силовые действия были ему понятны, не устраивала же его общая картина партийной и общественной жизни.

Пархомов не принимал простое игнорирование инакомыслия – у оппозиции была б?льшая поддержка, чем аппарат готов был признать: «Я уже не говорю о том, как были скомканы вопросы дискуссионного характера [секретарем райкома] Зимовым. У нас на ячейке вопросы, безусловно, [были] такие, на которых надо было дать ответ. <…> Эта масса „мелочей“ в нашей повседневной жизни» не могла не повлиять «на низовую партийную массу» – состоя в партии всего шесть лет, Пархомов причислял себя к партийной «низовке». – И если я голосовал за резолюцию Кутузова, то исключительно лишь потому, что считал своим партийным долгом подметить те ошибки и влекущие за ними опасности, которые были сделаны партией за последнее время, а не противопоставлял другую линию неоменьшевизма». Автор не называл себя оппозиционером: кое-где был в полном согласии с ЦК. В вопросе «построения социализма в нашей стране» он соглашался, «ясно и резко», со взглядами Бухарина, которые тот изложил в брошюре «Три речи». Но он считал, «что Бухарин говорит и определяет форму построения социализма в нашей стране, сидя на буферах, т. е. кое-что умалчивает. Зато оппозиция в этом вопросе горло перекричала». Итак, обе стороны были виноваты: одна умалчивала, другая не умела себя контролировать. «Вот на этой почве и особенностях ее, я считаю, построены наши разногласия в партии. Вот это и есть та искра, от которой произошел оппозиционный пожар». Постоянные дискуссии отрывали от работы, и ЦК не умел направить их в правильное русло: «Целых два года наши руководители партии увлекались этим пожаром, отрываясь от выполнения повседневной нашей „будничной“ работы, и, как результат, – уйма ошибок в международном масштабе и внутри СССР. В первую голову здесь виновато Политбюро, позволившее себе такую роскошь, как, например, на XIV съезде открыть острую дискуссию». Дискуссия была нужна, но ей надо было отталкиваться от азов марксистского понимания политики: «В данное время надо тщательно изучать разногласия, на какой почве выросли, и что надо изменить, какие рычаги придержать, а какие двинуть покрепче дальше. А не только вести борьбу одними репрессиями да толчками. Этим только загоняешь больные вопросы, эту язву вглубь организма партии, опасно их концентрировать» 54 .

В материале можно найти не только позицию Пархомова, но и толкование ее Тюлькиным. Следователь комиссии партийного контроля компоновал сказанное, подгоняя под психологический портрет неразоружившегося троцкиста: «16 января 1928 г. т. Пархомов подал объяснение, в котором ни тени раскаяния. Начал он с жалобы, что его обвинили в „твердом отстаивании взглядов <…> троцкистской оппозиции“». Тюлькин не мог уяснить себе, что же здесь удивительного: ведь в момент предсъездовской дискуссии «т. Пархомов выступал в защиту взглядов оппозиции, и подал свой голос за оппозицию против тезисов ЦК. На вопрос о мотивах голосования за оппозицию, т. Пархомов дает объяснение: „каждому члену партии вольготно голосовать за резолюцию, предложенную всяким членом ВКП(б)“. „Глупо и вредно рассуждать вслепую“, „надо смотреть здраво, хотя она резолюция и оппозиционная, но что в ней написано“».

Тюлькин был готов разбирать оппозиционную резолюцию по существу, но в первую очередь его интересовала не суть воззрений, а упорство Пархомова, его отказ считать себя фракционером: «Вместо раскаяния в своей ошибке т. Пархомов еще раз утверждает правильность взглядов оппозиции». Все, что написано в резолюции Кутузова, «и до настоящего времени Пархомов считает правильным» 55 . «Об организационной связи с оппозицией Пархомов [не] заявляет, обходя <…> поставленный са[мим] же вопрос». Отрицая фракционность, возмущался Тюлькин, обвиняемый добавил: «Но всегда и впредь буду далек от той мысли, которая гласит, что можно читать, а вот что запрещено свыше». «Комментарии излишни», – заключил Тюлькин и припомнил, что, кстати, 25 мая 1925 года Пархомов уже получил выговор за «недисциплинированность» и «анархические наклонности», намекая тем самым, что речь идет о рецидивисте. «Неправда это, товарищи, – отрицал обвинения Пархомов, – никогда я не был анархистом и недисциплинированным. Кучка кулацких сынков на Рабфаке мне умышленно приписала эту черту, и послала без моего ведома и согласия в Томск такую характеристику. Пусть любой автор этой характеристики или Томской окружной контрольной комиссии хоть один приведет ФАКТ моей анархической или против дисциплинарной выходки» 56 .

Но его нынешний индивидуализм как раз доказывал, что обвинения были обоснованными. Тюлькин не жалел слов: «О решении XV съезда Пархомов подделывается просто. „Всем решениям XV съезда подчиняюсь и выполняю безоговорочно“». Это была, конечно, по мнению Тюлькина, формальная отписка: «Признает ли т. Пархомов решения съезда правильными – об этом ни слова». Готовность оппозиционера подчиняться без одобрения партийных решений была подозрительной. Но вопрос, считал Тюлькин, разрешался ответом Пархомова о дальнейшей тактике, что «планом ориентации на повседневные вопросы жизни» является «Ленинизм <…> Устав и программа, по-прежнему, будут служить вехами в моей тактике в вопросах текущего момента». Пархомов умен, комментировал Тюлькин, «и будет шуметь в защиту оппозиции». Вот о чем говорит «личная ориентация в рамках устава и программы», – предполагалось, что оппозиционера характеризует в первую очередь попытка сохранить в рамках принятых постановлений «личную ориентацию» 57 . «Дорогие товарищи, мне кажется, окружная контрольная комиссия перегнула палку в сторону оппозиции, что сочла меня оппозиционером, – далее иронически цитировал Тюлькин. – Оказывается, оппозиционер поддерживал взгляды оппозиции и считает их более верными, чем политику целой партии, он [про]тив раскола, но не прочь пок[ри]тиковать партию, иначе она „за[кос]тенеет и обюрократится“».

Но Пархомов аппаратных репрессий не боялся: «Такие бюрократические выкрутасы не ослабляют ряды оппозиции, а усиливают их. И кроме того увеличивают пропасть между оппозицией и партией, что опасно». Поведение исключенного на Урале как будто иллюстрировало эту мысль. Уехав работать на механический завод в Златоусте, Пархомов активно вел полемику с разными «апонентами», и его ссылка словно подтверждала его правоту.

Пархомова, как и всех левых оппозиционеров, продолжало волновать положение рабочих. Индустриализация сопровождалась резким снижением доли рабочего класса в национальном доходе, зажимом заводской демократии. Среди леваков бытовал анекдот:

Оставшиеся на воле оппозиционеры выступали на фабриках и заводах, обращались прямо к рабочим, излагали свою социально-экономическую альтернативу. ЦК все время возвращался к опасности «контрреволюционного троцкизма», связанной с агитацией и распространением листовок на заводах. Осенью 1928 года Политбюро ЦК ВКП(б) заявило о необходимости усилить меры в отношении «подпольных антипартийных и антисоветских группок, особенно когда они вносят элементы разложения в рабочую среду» 59 .

Главным орудием борьбы сталинского руководства с оппозицией стало ОГПУ. В борьбе с оппозиционным подпольем, заявляло руководство ОГПУ, «мы должны рассматривать оппозиционные фракции и группы как антисоветские политические организации» 60 . ОГПУ продолжило шлифовать свои методы, включавшие обыски у заподозренных в сочувствии оппозиции, слежку и, конечно, арест. Партийные органы формировали специальные «десятки» для проведения облав с целью задержания распространителей оппозиционных листовок 61 . Циркуляр органов госбезопасности, подписанный Ягодой и Аграновым 21 февраля 1929 года, утверждал, что в видении троцкистов «близится время, когда эта фракция в силу исторической обстановки должна будет превратиться в „партию революции“. Троцкистские кадры методически и настойчиво подготовляются к мысли о неизбежности гражданской войны и третьей революции и о необходимости подготовки оппозиции к грядущим боям путем консолидации своих сил, беспрерывного расширения кадров оппозиции за счет беспартийных рабочих, расщепления рядов ВКП(б) и завоевания доверия рабочего класса, который должен быть мобилизован вокруг платформы „большевиков-ленинцев“». Более того, «беспочвенность троцкистской оппозиции», «разочарование», «пессимизм» и «крайнее озлобление» порождали, по мнению чекистов, авантюристические попытки разрешения политических проблем методами индивидуального террора. Эти настроения усугублялись призывами троцкистских подпольных организаций к борьбе с партией «всеми средствами» и недвусмысленными указаниями своим сторонникам на то, что все «зло», творящееся в стране, является делом рук определенных членов Центрального Комитета и его Политбюро. Добавлялось, что ОГПУ ликвидировало две террористические группы троцкистов, готовивших покушение на жизнь Сталина. Ягода и Агранов определяли новые ориентиры борьбы: «Во главу угла нашей тактики при разработке нелегальной троцкистской организации по-прежнему должно быть поставлено разложение троцкистских рядов. <…> Там, где это представляется по агентурным условиям возможным, необходимо проводить идею немедленной ликвидации фракционной работы и возвращения в ряды ВКП(б) ввиду беспочвенности оппозиции и ее превращения в центр притяжения для всех элементов, недовольных коммунистическим режимом. Эта идея должна находить себе сторонников из числа членов нелегальной троцкистской организации, которые, восприняв эту мысль, должны повести борьбу внутри самой организации с целью ее ослабления, расщепления и, в конечном счете, разрушения». Очень важен был вопрос оперативного учета – как для ОГПУ, так и для историка, который знает, как учетные данные будут использованы во время Большого террора. «Уже в письме от 15 июня 1928 г. мы дали указание поставить учет оппозиционных фракций и групп на должную высоту и о необходимости его централизации», – говорилось в циркуляре. Руководство ОГПУ сожалело, что «ряд наших органов до сих пор не представил нам списков своего учета. Этим затрудняется учет наличных кадров троцкистской фракции и полная характеристика состояния этой фракции. Для облегчения работы по постановке учета нами в ближайшие дни будут разосланы на места карточки учета и дела-формуляры, которые подлежат срочному заполнению согласно специальной инструкции. Не позднее месячного срока со дня получения этих карточек они должны быть заполнены и отправлены в СО ОГПУ для установления центрального учета». При сравнении февральского циркуляра 1929 года с «Информационным письмом», подписанным теми же авторами шестью месяцами ранее, бросается в глаза, что чекисты, исполняя инструкции высшего партийного руководства, перешли от относительно толерантного отношения к оппозиционерам к курсу на репрессии. Сотрудники ОГПУ получили политико-психологическую индоктринацию относительно крайней враждебности оппозиции и необходимости выкорчевывать ее любыми методами 62 . Для узкого круга своих работников ГПУ издало ряд книг, обобщающих опыт проникновения агентов в партии кадетов, меньшевиков, эсеров, монархистов и в ряды церковников. Чекисты хвастались перед Абрамовичем, что деятельность всех партий, действовавших в СССР подпольно, парализовалась большим количеством агентов. «Доходило до того, что из каждых трех подпольщиков один-два были агентами – завербованными или подосланными» 63 .

После XV съезда ОГПУ принялось энергично пополнять свои секретные картотеки, заводя так называемые карточки учета и дела-формуляры. Для этого чекисты обрабатывали внушительные массивы данных на потенциально нелояльных лиц, оппозиционеров и симпатизирующих им. В 1928 году на оперативном учете сибирских работников госбезопасности стояло 2058 человек из числа троцкистов, членов антисоветских партий и прочих «партийных отщепенцев» 64 . В год «великого перелома» под колпаком ОГПУ оказались уже не только «ярые оппозиционеры», но и колеблющиеся. Расследовались теперь не только действия, но и намерения.

В ночь с 18 на 19 июня 1928 года ОГПУ арестовало «часть актива троцкистской фракции» в Москве, преимущественно студентов. Помимо «новой» фракционной литературы, у задержанных было обнаружено «несколько сот фотографий Троцкого, предназначавшихся к продаже для пополнения средств организации» 65 . В ночь на 31 августа 1928 года произошла «частичная ликвидация актива троцкистского «комсомола». Менжинский докладывал: «Результаты ликвидации полностью подтвердили имевшиеся в ОГПУ сведения. В план выступления входило устройство контрдемонстрации, широкое распространение специально выпущенной к этому дню листовки и выступления в клубах и на предприятиях. Для руководства выступлением были организованы штабы центральный и районные. Для разбрасывания и расклейки по городу листовок по районам были назначены 24 бывших комсомольца». При обысках было обнаружено и изъято: 3 пишущие машинки, 6 гектографов, большое количество бумаги, около 150 листовок к конгрессу Коминтерна, значительное количество разной оппозиционной литературы, зашифрованные адреса и явки, рукописи ряда подготовленных к выпуску материалов («Комсомольский актив», «Куда растет комсомол» и др.), переписка оппозиционного характера и проч. При обыске у организатора Краснопресненского района, Арнольда Гаухера, произошел комичный случай: в квартиру пришел Д. С. Гаевский, член ВКП(б), нач. мобилизационного отдела НКТ РСФСР, с пачкой в 60 машинописных листов, содержащих критику программы Коминтерна, и с неустановленной запиской, им уничтоженной. Гаевский не понял, что у Гаухера идет обыск, и он несколько раз повторял пароль «Я от Мони», тогда как семья словесно намекала ему на то, что никакого Мони не знает и видит в нем предположительного провокатора, «артиста». Часть документов Гаевский пытался спрятать под скатерть на столе, какую-то записку уничтожил, на открытке написал некий телефон для дальнейшей связи. «Как член ВКП(б)» он задержан не был. При обыске у Гаухера обнаружили проект программы Коминтерна, заявление Троцкого к VI конгрессу Коминтерна, «Итоги левого курса», письмо Радека к Троцкому, письмо Сосновского к Радеку, письмо Троцкого к Ищенко, информационные сводки о западноевропейской оппозиции и т. п., пистолет системы «браунинг» и записную книжку с зашифрованными адресами. При личном обыске у студента Института имени Либкнехта Филатова Якова было обнаружено 40 экз. листовок «Ко всем членам ВЛКСМ, к рабочей молодежи». Служащий Певзнер Аркадий ведал явочной квартирой всесоюзного комсомольского центра. При обыске у него обнаружили адреса активных оппозиционеров. На предварительном допросе он признал свою связь с членом центра Ножницким и заявил, что «нелегальную фракционную работу на известном историческом этапе считает вызванной необходимостью». При обыске у руководителя троцкистской комсомольской группы в 1-м МГУ была обнаружена переписка, указывающая на его связь со ссыльными фракционерами, в частности с бывшим членом всесоюзного комсомольского центра Мильманом. У троцкистского публикатора в Бауманском районе, студента МВТУ Александра Залкинда при обыске обнаружено 6 гектографов, 2 пишущие машинки, большое количество бумаги. Во время производства обыска у кустового организатора в Сокольническом районе Степана Голубкова к нему на квартиру явился оппозиционер Филатов с 40 шт. листовок к Международному юношескому дню 66 .

Приведем в сокращении текст этой листовки: