Чтение онлайн

Кутузов не принимал эту риторику. Главное, что его задевало, – «комиссия не сочла для себя обязательным доказать существование группы не отказавшихся от взглядов троцкистов с центром в лице Кутузова». Конечно, если верить статьям Брусникина с сенсационным выводом, что в вузе существует «сколоченная группа троцкистов, ведущая борьбу за руководящие посты <…> и организованно нападающая на своих бывших противников, пользуясь чисткой», то можно поверить и в то, что «Кутузов возглавил борьбу».

Брусникин нагнетал еще больше:

Статья заканчивалась увещеваниями: «Партийная масса должна насторожиться и не допускать вторичного обмана партии» 395 . Такое обвинение не решились повторить даже выступавшие за его исключение из партии. Уже после чистки на собрании 3 февраля 1930 года выступавшие отказывались признавать, «что у нас существовала и существует сколоченная группа бывших оппозиционеров. Это было бы слишком много». Оценку комиссии по чистке, что «Кутузов является вообще центром всех нездоровых явлений среди студенчества», ставили под знак вопроса, не было известно, «какие факты имела в виду комиссия» 396 .

В некотором смысле все вернувшиеся в партию бывшие оппозиционеры были на хорошем счету – троцкизм был съеден и переварен. Но у партийного организма все еще могло случиться несварение, когда съеденное вдруг напоминало о себе. «Создание символа веры из демократизма, – считал Я. Э. Рудзутак, – это настоящая меньшевистская отрыжка, и в этом заключалась, главным образом, позиция нашей оппозиции» 397 . Если оппозиция как организм была выстроена как двойник партии – настоящего, здорового организма, – то тогда начиналась борьба за существование, выживание сильнейшего, партия старалась уничтожить без остатка нездоровые элементы, девиации, не дающие ей развиваться нормально.

В общевузовском бюро были согласны в том, что бывшие оппозиционеры не составляли однородной группы, поэтому им было интересно, что скажет по этому поводу Кутузов.

Деление Кутузовым оппозиции на 2 группы означало, что никто не считался потерянным окончательно: никто не хотел вредить партии сознательно, но были те, кто доказал свое исправление, и те, кто в чем-то еще не разобрался, не умел говорить во весь голос – может быть, даже и сам Кутузов. А вот Брусникин и Усатов делили бывших оппозиционеров «на три категории: честно и сознательно пришедших в партию, не проявивших себя ни в ту, ни в другую сторону, и пришедших в партию с корыстной целью». Такое деление предполагало, что праведники (партбюро) и враги (втершиеся в доверие оппозиционеры) ведут бой за неопределившихся. Тут Кутузов вполне мог угодить в лагерь врагов – пассивных, не уверенных в том, с кем они, нужно было воспитывать: «Но когда вопрос ставится о выявлении шатающихся, несознательно пришедших в партию, то мы упираемся в прямой саботаж некоторых бывших оппозиционеров, мешающих и не способствующих общевузбюро эту работу провести» 399 . Бычкова сформулировала так: «Наша оппозиция 1927 года расслоилась на три группы, и одна из этих групп на ошибках отдельных товарищей стремится заработать полит[ический] багаж». Но по большому счету бюро рассматривало сторонников Кутузова как троянского коня. Очень подозрительным казалось, что они держались вместе: «Пусть лучше тов. Матвеев ответит, почему во время всей чистке бывший оппозиционер не высказывался против бывшего оппозиционера?» 400

Если в 1927 году партия тратила немало усилий на классификацию оппозиции, слишком аморфной, слишком подвижной (водятся непонятно с кем, занимаются черт знает чем – например, чаепитиями, которые невозможно уложить в язык организованности), то в 1929 году теплые семейные посиделки, на которые не допускается никто со стороны, уже выглядели как проявление косности. Если в 1927 году открытость оппозиции как проекта вызывала ужас, то в 1929 году пугал тот факт, что оппозиция как тесный союз никак не распадалась. Брусникин жаловался в газете на семейственность оппозиции, слишком закрытой для партии. Например, спрашивали того же Матвеева: «Не ответит ли он, почему они выступают только в защиту друг друга? Почему против тов. Бурлакина, бывшего членом бюро ячейки, во время борьбы с оппозицией высказались только одни бывшие оппозиционеры в количестве шести человек?» 401 Кликунов был уверен, что «группа бывших троцкистов продемонстрировала свою организационную сторону по выступлению на чистке Кутузова» 402 . Тов. Задирако доносил в бюро ячейки механического факультета: «Считаю странным и подозрительным бегание стаями бывших оппозиционеров по аудиториям и выступления их с защитой бывших оппозиционеров» 403 . Другие добавляли, что «относительно хождений по группам, здесь характерно то, что оппозиционеры не выступали против оппозиционеров» 404 . Вспоминали и круговую поруку в поддержку своих, и гастроли: «Чем объяснить, что бывшие оппозиционеры кучами переходят из аудитории в аудиторию, где проходит чистка партии?» 405 «Что бывшие огульно защищают друг друга, тоже говорит кое о чем, – уверял Фельбербаум. – Причина такого шатания заключается в том, что мы оторваны от рабочего класса и недостаточно хорошо поставлено парт[ийное] воспитание» 406 .

Бывшие оппозиционеры – почти все они знакомы нам по 1927–1928 годам – «отмазывались». «Каждый член партии может и обязан ходить и говорить о чуждых людях», – заметил рядовой оппозиционер Панов. «Т. Кликунов говорит, что группа сговорилась выступать, – констатировал Кутузов. – Объективно, эти выступления получаются в минус мне, часть выступающих товарищей уже исключена, но я считаю, что они могли бы быть членами партии» 407 . И если, например, Филатов «по чистке [ходил], объясняется очень просто: он знал ряд фактов и считал своим долгом пойти и сказать об этом».

Самого Филатова спросили: «Есть ли сейчас у нас левокоммунисты?» – и тот вернулся к тактике уклончивых ответов, которую он уже демонстрировал партпроверочной комиссии в 1928 году:

Филатов остался верен себе: он лукавил и валял дурака. Его спрашивали о «группах оппозиционеров» – а он толковал это как вопрос об «учебных группах», успеваемость которых обсуждалась в институте по совсем другой линии. Заявление в статье Брусникина, «что якобы наблюдались групповые паломничества из группы в группу оппозиционеров, <…> является необоснованным», говорил за Филатова Николаев. «Относительно групп, таких фактов не было, – настаивал Дульнев. – Наоборот, были хождения в другие группы, и это было необходимо, так как этим выявляли некоторых лиц, чуждых партии» 409 . «Я ходил по группам только потому, – добавил бывший оппозиционер Кочкуров, – что я знал кое-что об отдельных членах партии, и я ходил и говорил об этом. И это не оппозиционные дела. А Брусникин неправ, говоря, что этого желать не нужно». Восстановленные в партии высказывались по сути дела, уверял Горбатых: «Пример, когда чистили меня, то выступало 14 человек, из которых 2 бывших оппозиционера. В отношении меня, то я должен сказать, что я выступал и за и против, смотря о ком шла речь». «В статье указано, – поддерживал своих Гриневич, – что во время чистки против оппозиционеров никто не выступал, а оппозиционеры выступали в защиту оппозиционеров. Это неверно, т. к. бывшие оппозиционеры выступали против оппозиционеров. У нас такое положение получилось оттого, что некоторые товарищи стремились на бывших оппозиционерах заработать себе политический багаж. Имелись случаи формальной придирки к формулировкам. Поэтому получились ненормальные отношения – личные обострения» 410 . «Нет оснований утверждать, что была сколоченная группа, которая ходила по аудиториям, – суммировал доводы защиты Кутузов. – По-моему, имеются перегибы в этом вопросе, поскольку начинают говорить о группе, значит, возникают доносы, ябедничество со стороны бюро ячейки». Вообще Кутузов не одобрял деление на группы: «Теоретически и практически считаю правильным подходить к каждому индивидуально» 411 .

Официальный дискурс требовал монолитности. Но в то же время набирала силу характерная для первой пятилетки риторика классовой борьбы: студенты искали внутреннего врага. Для кого-то классовыми врагами стали бывшие уклонисты, а для кого-то ими были «зажравшиеся» и опьяненные властью институтские функционеры. В этой интерпретации «бывшими» на самом деле оказывались истинные рабочие – Матвеев, Филатов, в каком-то смысле и Кутузов. «Говорят, что на оппозиционеров есть гонения?» – спросили Филатова. «Да, – ответил тот, – есть, и в частности на меня. <…> К примеру, когда я выступал во время чистки, [сказали], „подожди, будем тебя чистить“» 412 . Заявив, что бывшие оппозиционеры типа Филатова, а не аппаратчики стали жертвой сговора, Матвеев платил Брусникину той же монетой: «Я сказал, что у нас в ячейке идет классовая борьба. Я говорил, что если комиссии не учтут того, что вся эта публика ходила из аудитории в аудиторию и выступала против рабочих, то я сам на собрании выступлю и дам замечания по этому вопросу. Считаю это нездоровым настроением». То есть Матвеев считал, что это не оппозиционеры перемещаются как ртуть между ячейками, а члены бюро с мандатом одергивать крикливых оппозиционеров. «Выходит, что рабочих критиковать нельзя», – не соглашался Чирке, понимая, что бой за способ описания механизма чистки имеет принципиальное значение: нельзя же было разрешать бывшим оппозиционерам описывать себя как рабочий костяк партийной организации и примерять на нее язык классовой борьбы. «По-моему, если он рабочий и ошибается, то мы его должны поправить. В таких вопросах нужно, прежде всего, ставить партийную установку». Классовый анализ был ключом к пониманию социума, а не самой партии. «В прошлом я тоже был оппозиционер и во время чистки нажима не ощущал, и поэтому вывод Матвеева считаю неосновательным, – выступил Задирако. – Он говорит о борьбе классов и, по-моему, это заявление голословное» 413 .