Автобиография
Шрифт:
Я немедленно стала практиковать все, что обязана была делать. Общее исповедание я совершала с великим раскаянием сердца, искренне исповедуя все известные мне прегрешения со многими слезами. Я так изменилась, что меня едва узнавали. Я больше старалась не совершать ни одного намеренного греха. Когда я исповедывалась, то во мне с трудом находили грех, подлежащий отпущению. Я обнаруживала в себе мельчайшие проступки, и Бог благословил меня в том, чтобы одержать победу над многими недостатками моего характера. Осталась лишь некоторая вспыльчивость, которую мне трудно было победить. Но коль скоро мне случалось проявить какое–либо неудовольствие, даже по отношению к слугам, я просила у них прощения, дабы покорить свой гнев и гордыню, ибо гнев есть дитя гордыни. Истинно смиренный человек никому не позволит вывести себя из состояния равновесия. Равно как гордость умирает последней в душе, так и вспыльчивость разрушается последней во внешнем поведении человека. Окончательно умерщвленная душа не находит в себе гнева.
Существуют люди, столь исполненные благодати и мира, что, ступив на путь света и любви, они думают, что продвинулись весьма далеко. Но они очень ошибаются, рассматривая так свое состояние. Это вскоре станет им ясно, если они искренне захотят проверить две вещи. Первая состоит в том, что если их природа еще жива, горяча и сильна (здесь я не имею в виду людей необузданного нрава), то они обнаружат, что время от времени допускают грехи, в которых основную роль играет волнение и чувство. Даже в эти моменты они стараются усмирять и подавлять их. (Но когда чувства подавлены совершенно и вся вспыльчивость ушла — это еще несравнимо с состоянием, о котором я говорю.) Они обнаружат, что иногда в них просыпаются некоторые проявления гнева, которые сладость благодати все же удерживает. Они бы легко согрешили, если бы каким–то образом уступили этим движениям.
Существуют люди, которые считают себя весьма мягкими, потому что их ничто не расстраивает. Но я говорю не о таких людях. Мягкость, которая никогда не подвергалась испытаниям, часто не является настоящей. Люди, которых всегда оставляли в покое, из–за чего они казались святыми, начинают совершать целый ряд странных грехов, подвергаясь воздействию досадных происшествий. Они считали свою природу мертвой, но на самом деле она была спящей, так как ничто ее не будило.
Я продолжала свою религиозную практику. Закрываясь на целый день, я предавалась молитве и чтению. Все свои сбережения я отдавала бедным, даже нося полотно в их дома. Я учила их катехизису, и когда мои родители обедали вне дома, я приглашала бедняков на обед, служа им с великим уважением. Также мне удалось прочесть труды Св. Франциска де Саля и жизнеописание Мадам де Шанталь. Оттуда я впервые узнала, что такое умственная молитва и тогда я стала умолять своего духовника научить меня этому виду молитвы. Поскольку он меня не учил, я предпринимала, хоть и безуспешно, собственные попытки научиться ей. Не умея задействовать свое воображение, я тогда думала, что молитва не может происходить без формирования определенных идей и интенсивного мышления. Я была весьма старательной и усердно молилась, чтобы Бог даровал мне этот дар молитвы. Все, что я видела в жизни Мадам де Шанталь, меня очаровывало. Каким ребенком я была, думая, что мне следует подражать всему, о чем я читала! Я давала все обеты, которые она давала Богу. Однажды я прочла, что она положила имя Иисуса на свое сердце, следуя совету: «Положи меня как печать на сердце свое». Для этой цели она взяла раскаленное железо, на котором было выгравировано это святое имя. Я была весьма опечалена, что не могу сделать того же. Тогда я решила написать это священное и обожаемое имя большими буквами на бумаге, а затем с помощью лент и иголки прикрепила его к своему телу в четырех местах. В таком положении оно было у меня долгое время.
После этого я обратила все свои помыслы на то, чтобы стать монашкой. Поскольку моя любовь к Св. Франциску де Салю не позволяла мне думать о какой–либо другой обители, нежели основанной им, я часто ходила просить монашек принять меня в их монастырь. Я часто тайком убегала из отцовского дома и упрашивала монашек принять меня туда. Несмотря на то, что они охотно соглашались, даже с временным для себя преимуществом, они никогда не осмеливались впустить меня, так как весьма боялись моего отца, о чьей любви ко мне они были хорошо наслышаны. В этой обители находилась племянница моего отца, которой я многим обязана. Судьба была не слишком благосклонна к ее отцу. Это в некоторой степени заставляло ее зависеть от моего отца, которому она рассказала о моем желании. Хоть он ни за что на свете не воспрепятствовал бы такому доброму призванию, однако, он не мог без слез слышать о моем желании. Поскольку в то время ему случилось находиться за границей, моя кузина пошла к моему исповеднику, дабы просить его запретить мне посещать обитель. Он не осмелился этого сделать, из страха навлечь на себя возмущение обители. Я все еще желала быть монашкой и крайне докучала своей матери, прося ее отдать меня в этот монастырь. Она не хотела этого делать, не желая опечаливать моего отца, который в то время отсутствовал.
Глава 5
Она научила меня прославлять Тебя, о мой Бог, во всех Твоих деяниях. Все, что открывалось моему взору, побуждало меня поклоняться Тебе. Если шел дождь, я мечтала, чтобы каждая его капля превратилась в любовь и хвалу Тебе. Мое сердце неосознанно питалось Твоей любовью, и мой дух беспрестанно был поглощен мыслями о Тебе. Казалось, мое существо разделяло все то доброе, что совершалось в мире, стремясь лишь к тому, чтобы сердца всех людей соединились в любви к Тебе. Такое отношение настолько укоренилось во мне, что я смогла пронести его даже через самые большие мои испытания.
Моя сестра немало помогла мне, укрепив во мне эти добрые побуждения. Я часто проводила с ней время, и любила ее, так как она проявляла по отношению ко мне огромное внимание, обращаясь со мной с исключительной нежностью. Несмотря на то, что судьба не вознаградила ее соответственно ее происхождению или добродетели, она всегда проявляла милосердие и любовь, как ее к тому обязывало ее положение. Моя мать исполнялась завистью, боясь, что я так сильно любила сестру и так мало ее саму. Оставив меня в мои юные годы на попечение своих служанок, а позже и вообще саму, теперь она требовала, чтоб я находилась только лишь в доме. Нисколько не беспокоясь об этом раньше, теперь она желала, чтобы я всегда находилась при ней, и с большой неохотой терпела мое общение с кузиной.
Однажды моя кузина заболела. Мать воспользовалась этим случаем, чтобы отослать ее домой, что нанесло сильный удар моему сердцу, равно как и той благодати, которая начала во мне пробуждаться. Моя мать была очень добродетельной женщиной, ибо слыла одной из самых известных благотворительниц своего времени. Она не только жертвовала чем–то лишним, но иногда даже тем, что было необходимо в доме. Никогда нуждающиеся не были обделены. Никогда не было такого, чтобы какой–нибудь несчастный не получил от нее помощи. Она снабжала бедных ремесленников, чтобы им было чем продолжать работу, и пополняла лавки нуждающихся торговцев. Я думаю, что именно от нее я унаследовала свою тягу к благотворительности и любовь к бедным. Бог благословил меня стать ее последовательницей в этом святом деле. Ни в самом городе, ни в его окрестностях не было человека, который бы не хвалил ее за эту добродетель. Иногда она жертвовала, отдавая последнее пенни в доме, несмотря на то, что на ее содержании была большая семья. Ее вера никогда не ослабевала.
Моя мать заботилась только о том, чтобы я всегда находилась в доме, что является существенным моментом в воспитании девочки. Эта привычка постоянно находиться в помещении сослужила мне очень хорошую службу после того, как я вышла замуж. Было бы конечно лучше, если бы она держала меня на своей половине, разрешая мне некоторую свободу и, внушая важность того, в какой части дома я нахожусь.
После того как моя кузина оставила меня, Бог даровал мне благодать к прощению любых оскорблений с такой готовностью, что мой духовник был удивлен. Он узнал, что одни молодые леди оклеветали меня из зависти, и что я хорошо о них отзывалась всякий раз, как только представлялся случай говорить о них. Затем на четыре месяца я слегла с лихорадкой, от которой очень страдала. В течение этого времени я испытала, каково это переносить страдание с покорностью и терпением. В том же духе и образе мышления я всегда проявляла стойкость, практикуя внутреннюю молитву.
По прошествии некоторого времени мы отправились провести несколько дней в провинции. Мой отец пригласил одного очень образованного молодого человека из своих родственников составить нам компанию. Этот молодой человек очень желал на мне жениться, но мой отец, решив не отдавать меня ни за кого из близких родственников по причине сложности таких отношений, отказал ему, не приведя ни ложных, ни даже поверхностных доводов для этого отказа. Так как этот молодой человек был очень преданным Богу, и каждый день читал молитву Деве Марии, я читала ее вместе с ним. Для того чтобы иметь время на это занятие, я оставила внутреннюю молитву, что было моей первой уступкой злу. Однако я продолжала довольно длительное время пребывать в духе набожности, так как взялась отыскивать маленьких пастушек, которых я наставляла в их религиозных обязанностях. Но этот дух постепенно угасал, не будучи питаемым от молитвы. Я охладела в своем отношении к Богу. Тут снова вернулись к жизни все мои прежние недостатки, к которым прибавилось еще и чрезмерное тщеславие. Любовь к самой себе угасила во мне все то, что еще оставалось во мне от любви Божьей. Не сразу, но я оставила внутреннюю молитву, не спросив на то разрешения моего исповедника. Я сказала ему, что считаю более полезным каждый день совершать моление Деве Марии, нежели практиковать молитву, хоть на самом деле у меня не было времени ни на первое, ни на второе. Я не заметила, что в этом–то и заключалась стратегия врага с целью отдалить меня от Бога, поймать меня в силки, специально для меня расставленные. У меня было достаточно времени для обеих молитв, так как все свои занятия я назначала себе сама. Исповедник же мой легко сдался в этом вопросе. Он сам, не являясь истинным мужем молитвы, дал свое согласие на то, что причинило мне такой огромный вред. О мой Бог, если бы люди осознавали всю ценность молитвы и то великое благо, которое приобретает душа от общения с Тобой, а также то, какие последствия она влечет за собой в деле спасения, они бы проявляли усердие именно в ней. Это именно та крепость, которую враг не в состоянии одолеть. Он может атаковать, осаждать ее, устраивать шум у ее стен, но пока мы остаемся верны и удерживаем свою позицию, он не может причинить нам вреда.
В равной степени абсолютно необходимо научать детей важности молитвы, так как в этом заключается их спасение. Увы! К несчастью считается достаточным рассказать им о том, что есть Небеса и Ад, так что им следует стараться избежать последнего и достичь первого. Однако же, они не научены тому кратчайшему и простейшему пути, с помощью которого они смогут достичь его. Единственный путь на Небеса — это молитва, молитва сердца, на которую способен каждый, а вовсе не те рассуждения, которые появляются в результате научения. Это не работа воображения, которое, наполняя разум бессвязными вещами, очень редко приводит их в порядок, и вместо того, чтобы согревать сердце любовью к Богу, оставляет его холодным и томящимся. Пусть придет бедный, пусть придет непосвященный и плотской, пусть приходят дети без знания и рассуждения, пусть придут даже люди недалекие или с жестким сердцем, неспособным сохранить что–либо! Они научатся молитве и станут мудрыми.