Чтение онлайн

Скелет шел из города в город, везде находя лишь пустые улицы и дома, к которым он уже привык, как привык дышать этим смрадным воздухом и кашлять после каждого вдоха. Он давно потерял счет дням, годам и своим шагам, как будто догадываясь, что путешествие закончится сразу же, как только он согласится с его бесконечной бессмысленностью, а, может, и не закончится, а начнется новое, уже совсем другое, когда вспоминать будет уже нечего и дышать можно будет полной грудью, потому что даже в мечтах нужно сохранять последовательность до самого конца.

“А если у человека болит голова, имеет он права на пачку трамадола?!” — заорал Лысый в лицо аптекарши, которая даже бровью не повела, потому что видала виды, а Лысый был парень мелкий, даром что скинхэд. Он вышел из этой норы, купил бутылку лимонада, которым запил три красно-белые пилюли. Через сорок минут его заадреналинило так, что он пару раз блеванул на клумбу, легко, словно сплюнул, и сделал оборот вокруг своей оси. Лысый прочитал пару суфийских книжек типа сказок дервишей или что-то в этом роде, поэтому знал, что крутиться вокруг своей оси — привилегия настоящих суфиев и космонавтов. Причем он догадывался, что все суфии были космонавтами, потому что летали на луну, а некоторые космонавты были суфиями, потому что иначе и быть не могло. Лысый тоже был суфием, но никому в этом не признавался. Многие подозревали его в солнцепоклонничестве, даже случайные прохожие, но он всегда невозмутимо отворачивал взгляд в сторону и делал вид, что завязывает шнурки. Тогда к нему нагнулся какой-то патлатый тип с надписью “Dead Can Dance” на футболке и тихо сказал, что вон те трое за нами следят, а ты палишься. Ты не тусуйся, сказал он, мы лучше вон теми дворами пойдем и оторвемся от них, а то они, суки, вообще страх потеряли, в собственном городе, на собственном проспекте имени товарища Карла Маркса житья от них нет. Они пошли дворами и скоро оторвались от хвоста, но тут их засекла одна подозрительная старушка, которая сидела на скамейке и незаметно для глаз посылала разнообразные сигналы. Лысый не выдержал нервного напряжения и в наглую подошел прямо к старушке, чтобы посмотреть в ее бесстыжие глаза — ведь когда-то ты была своя, а теперь тоже продалась с потрохами, старая карга!.. Старушка, которая не ожидала, что враг будет действовать в открытую, выронила на землю очки и вставную челюсть, которые навсегда пропали в зарослях подорожника, и стала громко икать. Лысый сжал руку в кулак и уже замахнулся, чтобы разбить эту противную морду ко всем чертям, но потом подумал, что, если он попадет к ним в руки, ему этого не простят. Старушка сползла со скамейки и, чтобы подать знак своим, стала выть в пространство, в результате чего все окна в доме стали гаснуть, потому что всем было интересно посмотреть, как умрет враг народа, но не всем было интересно, чтобы их лица были замечены во время исполнения приговора. Лысый плюнул старушке на шиньон и опрометью кинулся под арку, еле поспевая за патлатым союзником. Тот затащил Лысого в какой-то подъезд, где они долго подымались вверх по лестнице, периодически тыкая пальцами в дверные звонки, чтобы проверить, все ли еще живы, и одна маленькая девочка даже перелезла от испуга через балкон в квартиру соседей, потому что поняла, что это за ней. На чердаке патлатый остановился и, переводя дыхание, спросил у Лысого, не заметил ли он, как у него заурчало в животе, когда они бежали, потому что у него всегда урчит в животе во время ухода от погони, но Лысый сказал нет. Тогда патлатый понял, что ошибся и что Лысый просто прикидывается своим, а, на самом деле, это предатель, который не только заманил его в ловушку, но и хитростью заставил рассекретить штаб-квартиру на чердаке. Патлатый долго сидел на полу, обхватив голову руками, и Лысый даже немного задремал, но потом он открыл лицо и, морщась от боли, спросил, сколько Лысому заплатили за то, чтобы он всех кинул? Лысый понял, что поступил нехорошо, сам продался и других подставил, поэтому, сдерживая слезы, ответил патлатому, что хорошо, я готов ответить и искупить свою вину кровью. Тогда патлатый тоже заплакал и сказал, что не надо, ты не виноват, а эти гады пользуются нашей слабостью, но теперь ты с нами и все будет хорошо, если нас не убьют, а даже если и убьют, другие-то живы, а мы только пешки в этой игре, наше дело маленькое — е два, е четыре, хрен с ними со всеми, хочешь, я тебе стихотворение сейчас прочитаю? Лысый сказал хочу и патлатый сказал, что честолюбивых стремлений в ночь вырывается пар, и кто я, если не гений? Мы получили удар в тревожный мир ожиданий и нежелательных встреч; взгляни в глаза желтых зданий — они хотят тебя сжечь. Лысый сказал — это же мои стихи, а патлатый ответил — конечно, теперь твои, я тебе их дарю, но Лысый подумал — как же так, ведь это же я их написал, и тогда патлатый раскололся — ты прав, Лысый, я украл у тебя эти стихи, потому что ты гениальный поэт, Лысый, только тебя никто не понимает и никогда они тебя не поймут — им, гагарам, это недоступно, ты прости их, они тоже не виноваты. Тогда лысый понял, что людей нужно либо игнорировать, либо хладнокровно убивать, но лучше первое, потому что второе себе дороже выйдет, то есть боком. Патлатый сказал Лысому — ты чего? но Лысый это проигнорировал. Патлатый хотел схватить Лысого за грудки, но его пальцы стали прозрачными и стали проходить сквозь одежду. Лысый так сильно проигнорировал патлатого, что тот в конце концов растаял в воздухе. Лысый спустился вниз, а там уже стреляли, но Лысый всех игнорировал, поэтому пули рикошетили от стен и попадали в стрелявших, и красные цветы расцветали на их груди, выжимая из них все соки, после чего они сползали на дверные коврики и тихо умирали. Лысый вышел во двор и ему на руки упала девочка, которая сорвалась с балкона на третьем этаже. Она сначала испугалась, что Лысый один из них, но он улыбнулся ей и она прижалась к нему покрепче. Не бойся, сказал он ей, мы выберемся отсюда и уедем в Симферополь, где я куплю тебе мороженое. Перешагивая через остывающие тела, он скрылся в дымовой завесе и уже не услышал, как сверкнула желтая вспышка и с оглушительным грохотом дом рухнул за его спиной, обнажив часть ни о чем не подозревающего проспекта, который продолжал жить своей ночной жизнью, будто ничего и не произошло.

Один человек решил познать бесконечность. Совершенно невозможно сказать о том, зачем ему это понадобилось, потому что движение в познании является естественным способом существовать для некоторых людей, одним из которых как раз и был этот человек. Когда-то эти люди сформулировали закон, гласивший, что нельзя объять необъятное и исчерпать бесконечное, но нашего философа не устраивало то, что этот закон был получен с помощью одного только здравого смысла и никем не подтвержден эмпирически. “Если кто-то пытался познать бесконечное, — рассуждал он, но не познал, — это только и значит, что у него просто не получилось, а вовсе не то, что бесконечное непознаваемо. Мало ли что говорит здравый смысл? Здравый смысл говорит мне, что солнце вращается вокруг земли и что луна — плоская, но практическая проверка, которая есть продолжение познавательного акта, показывает обратное. Отсюда вывод — ничто, проистекающее из одного лишь здравого смысла не может считаться истинным, пока не подтверждено на практике!” Таковы были рассуждения философа, укрепившие его в намерении стать первым человеком, который познает предел беспредельному. Прежде чем приступить к выполнению своей задачи, ему пришлось решить другую проблему. Осуществление плана было под угрозой срыва из-за ограниченного срока жизни физического тела философа, поэтому вначале ему следовало стать бессмертным. Так он стал учеником алхимика, который тоже верил в бесконечность, чьей природой обладает и бессмертие, и который сам был бессмертным, не будучи, тем не менее, в силах этого доказать, ибо, если он умрет когда-нибудь, то это опровергнет его бессмертие, а пока он еще не умер, с уверенностью говорить ни о чем нельзя.

Добившись значительных успехов в совершенствовании своего физического тела, философ прожил триста лет и решил, что этого достаточно, чтобы можно было начать эксперимент. Бесконечность, которую он задумал исчерпать, была математической бесконечностью. Все математики в один голос твердили, что не существует последнего числа, за которым бы не было следующего, еще большего, но никто из них, тем не менее, не хотел подтвердить свои слова собственным опытом. Вооруженный же бессмертием, философ решил пересчитать все существующие числа, имеющие имена и не имеющие оных, пока не досчитает до последнего, что и будет окончательным познанием бесконечности. Начав с нуля, философ стал сопровождать проживание своей жизни непрерываемым счетом целых чисел, не задерживая внимание на дробях, чтобы не усложнять задачу. Он считал во время еды, он считал во время туалета, он считал даже во сне, от которого, впрочем, ему удалось благополучно избавиться на пятисотом году жизни с помощью всесильных алхимических методов. Перейдя тысячелетний рубеж, философ решил отказаться от бессмертия физического тела, бытие которого в мире несколько отвлекало от выполнения счета, и перевел свое существование в исключительно концептуальное пространство, где никто не преследует тебя за нарушение паспортного режима и не записывает в книгу рекордов Гиннеса в раздел о долгожителях. Со временем число лет его жизни стало уже просто микроскопическим по сравнению с числами, нить которых, скрывающаяся за горизонтом, с сумасшедшей скоростью проносилась сквозь его сознание, а эксперимент все еще оставался незавершенным. Философ понял, что сознание, состоящие из энергии, варварски тратит ее на всевозможные мысли, что существенно замедляет счет, поэтому от мыслей он решил отказаться так же, как и от тела. Отныне его жизнь представляла собой исключительно перечисление целых чисел и ничего, кроме этого, в ней более не существовало. Если вначале ему приходилось устранять мысли силой сознания, то со временем он разучился думать вообще и не смог бы сделать этого даже если бы захотел, но ведь нельзя захотеть, не умея думать, ибо желание есть ничто иное, как мысль. Умей он думать, философ непременно бы вспомнил, что своими действиями он нарушает закон бессмертия, поведанный ему старым алхимиком: увеличение способностей приводит к развитию, а развитие приводит к увеличению способностей, тогда как уменьшение способностей приводит к деградации, а деградация — к смерти. Через несколько миллионов лет абстрактного счета, его поток стал понемногу терять скорость и паузы между числами становились все дольше и дольше. После одной из таких пауз, нарушив тысячелетнюю тишину, в сознании философа появилось оно — последнее число, и если бы он сохранил свою способность к мышлению, он бы понял, что исчерпать неисчерпаемое можно лишь исчерпав самого себя.

У Лысого был друг Миша, которого звали Доза, а у Дозы был кот по кличке Отходняк. Доза однажды проснулся в посадке, а на груди у него урчал рыжий неопознанный объект, судя по звуку — трактор, но это был не трактор, а Отходняк. Доза взял его к себе домой — во какой добрый тинэйджер, а еще говорят, что подрастающее поколение ни на что не годится, а они кошек бездомных подбирают, а это уже не просто так. Доза вообще из-за своей доброты был вегетарианец, не ел ни рыбы, ни говядины, ни сала, а только колбасу, потому что она совсем абстрактная и ни на какое животное не похожа, и плохих мыслей от нее не бывает. Отходняк не был вегетарианцем, но колбасу тоже ел, когда Доза вспоминал его покормить. Чаще Отходняка кормила мама Дозы, но однажды ее послали в командировку, откуда она никогда больше не вернулась. Доза думал, что она встретила там своего принца на белом коне и завела с ним новую семью, но, на самом деле, ее просто убил тамошний маньяк-извращенец, каких в командировках до фига и больше.

Так Доза остался один.

Правда, у него еще был дедушка, но Доза редко его видел, потому что дед был коммунистом и круглые сутки работал по подпольной партийной линии, готовя почву для свержения капитализма и утверждения диктатуры пролетариата. Дед старался для Дозы, для его светлого будущего, потому что он, дед, уже старый, а Доза еще молодой, деду скоро уже помирать, а Дозе еще жить да жить, поэтому пусть лучше поживет в светлом будущем, а не черт знает где. А Доза ничего этого не понимал и деда считал просто старым пердуном, у которого перед смертью крыша поехала, а это нехорошо — это Дозе можно с ума сходить, потому что он еще молодой, а деду нельзя, потому что он уже старый. Все кончилось тем, что дед узнал о смерти своей дочери от рук маньяка и тоже отправился в далекую командировку отомстить убийце, но там на него напал другой маньяк и порубал на шматки.

А Доза снова остался один, не считая Отходняка.

Правда, у Дозы был еще лучший друг Лысый, но, видя такие дела, он решил исчезнуть без посторонней помощи и за пару недель бесследно растворился. Доза искал его по всем дискотекам и даже в центре города, где тусуются панки и дают Дозе пиздюлей каждый раз, как видят, но Лысого не было нигде. Доза решил, что это Нирвана, но нахрен, спрашивается, она такая нужна, если людей туда засасывает со всеми потрохами, в особенности, когда эти люди — лучшие друзья. Доза даже отпустил Отходняка на все четыре стороны, но тот вернулся через два дня голодный и без правого уха, которое ему откусил просочившийся каким-то образом из командировки маньяк.

Тогда Доза собрался с мыслями и решил устроиться на работу. Его забрали с руками и ногами на фабрику по производству гвоздей, потому что такие люди там нужны. Дозу не пустили делать гвозди, но зато разрешили запаковывать их в ящики. Он запаковывал их туда четыре часа до обеда и четыре часа после, а вечером принес Отходняку горсть гвоздей, потому что мама всегда говорила, что это за работа, если оттуда домой нечего принести?!

А потом Доза познакомился с девушкой по имени Оксана, которая сама позвонила в его дверь и сказала, что пришла за своим Мурзиком, который потерялся в результате несчастного случая. Родители Оксаны везли Мурзика из командировки и уже почти совсем привезли, но в самый последний момент на них напал маньяк и от них мокрого места не осталось, а Мурзик молодец, убежал, поэтому вы уж отдайте его, я вам заплачу, это ж светлая память о моих родителях. Доза почесал за ухом и сказал, что никакого Мурзика у него нет, а есть Отходняк, и отдавать его он не собирается, потому что не может — Отходняк уже совершеннолетний и сам решает, где и с кем ему жить. Тем временем Отходняк признал Оксану и бросился к ней на шею обниматься, рассказывая подробности смерти ее родителей. Отпускать Оксану он больше никуда не собирался, но и от Дозы уходить не хотел, поэтому сказал: ребята, а почему бы вам не пожениться, елы-палы? Доза сказал: я за. Отходняк сказал: и я за, значит — большинство победило. Оксана ничего не поняла и опомнилась только после рождения второго ребенка, но было уже поздно. Кое-как дождавшись, когда дети встанут на ноги и начнут самостоятельную жизнь, она подала на развод и отсудила у Дозы холодильник, видеоплеер, шкаф и чучело Отходняка, которое они держали на телевизоре как семейную реликвию.

И Доза снова остался в одиночестве.

И вдруг кто-то стучит в его дверь и приходит Лысый, только что из Нирваны, будь она неладна, точно такой же, как был, словно никуда и не уходил. Лысый только посмотрел в глаза Дозе и все понял. Он и до этого почти все понимал, а тут даже заплакал. Доза обнял друга и сказал: ну, что, Лысый, вспомним молодость? Лысый согласился, но не учел, что года-то уже не те, хоть после Нирваны и кажется, что ты теперь крутой, дальше некуда. В общем, раз они вспомнили молодость, другой раз вспомнили, третий — и тут Лысый неожиданно умирает от передозировки. А Доза ничего этого не замечает и продолжает вспоминать молодость на всю катушку. Просыпается утром в туалете, весь заблеванный, и находит на кухне мертвого Лысого. Вспомнили молодость, значит.

И тут приходит Оксана, говорит: я, Доза, пока суд да дело, забыла совсем про швейную машинку, ты-то все равно ею не пользуешься, а мне она, швейная машинка, нужна позарез, я без швейной машинки, как без рук, а чего это с ним такое, Доза, и почему он такой серый и не дышит ни хрена, ты что, Доза, доигрался, блядь, что ли, психонавт недоделанный?!?!

И тут Доза как махнет рукой, и как скажет: “А ПОШЛИ ВЫ ВСЕ НАХРЕН!!!”, после чего, правда, ушел из квартиры сам. Он шел до тех пор, пока не дошел до железной дороги, где сел в поезд, который вез неизвестно куда, лишь бы подальше отсюда.

Доза стал обращать внимание на дорогу уже через два дня, и на третий день, когда проводница объявила высадку, понял, что приехал в командировку.

Он еле успел украсть из вагона-ресторана вилку, чтобы отбиваться от маньяков, потому что один уже впился ему в ногу своим желтыми зубами, и Доза перебил ему вилкой шейный позвонок, но вилка застряла там крепко-накрепко, а Другие маньяки повалили Дозу на землю, где через несколько минут от него не осталось уже ровно ничего.