Балтийский ястреб
Шрифт:
— Боже, какая нелепая смерть!
— Надо доложить государю…
— Я сам. А пока возьми перо и бумагу…
— Прошу прощения, но все мои принадлежности намокли и никуда не годятся…
— Тогда запоминай! Командиром захваченного у неприятеля фрегата назначается лейтенант Кострицын, с записью в формуляр — за отличие!
— Ваше императорское высочество…
— Что еще?
— Молод он. Да и чином не вышел…
— Первое скоро пройдет, да и второе поправимо. Особенно после сегодняшнего дела.
Забегая вперед, могу сказать, что на всех участников боя пролился дождь наград. Все отличившиеся получили ордена, а некоторые, как например все тот же Кострицын, и производство в следующий чин. Не забыли и матросов. На все корабли было послано по пять знаков отличия военного ордена, которые они по обычаю разделили между собой жребием. А еще выпустили медаль на георгиевской ленте — серебряную для господ офицеров и бронзовую для нижних чинов. На аверсе — императорский вензель, а на реверсе надпись «За бой у Красной Горки 14 мая 1854 года». Ей наградили всех участников.
Но это было потом. А сначала государь вызвал меня к себе в кабинет и орал как на последнего мальчишку.
— Рано тебе флотом командовать! Молоко еще на губах не обсохло! Отправлю на берег в ластовый экипаж — будешь знать! [2]
— Ваше величество…
— Я уж тридцать лет как «ваше величество»! И не припомню такого позора, чтобы два адмирала прямо в гавани едва не потонули!
— Делайте со мной что угодно, но умоляю, не оставьте своей милостью людей, одержавших столь нужную сейчас победу!
— А то я без тебя не знаю! — буркнул начавший успокаиваться отец. — Не беспокойся, за Богом молитва, а за царем служба не пропадают. И ты тоже без награды не останешься. Все же, как ни крути, а с этими канонерками — твоя затея! Но будет и наказание… что улыбаешься?
— Никак нет!
— Так вот, герой. Отправляйся к князю Александру Федоровичу и расскажи ему лично, как сын погиб. Утешь старика…
— Ваше величество…
— Делай, как говорю! — рявкнул император, после чего добавил уже спокойным голосом. — Но сначала к матери зайди. Она чуть с ума не сошла, когда узнала…
— Ну как? — встретили меня братья.
— Тяжко! — честно признался я. — Думал, и впрямь с флота выгонит.
— Ничего! — беспечно отмахнулся Николай. — Победителей не судят, а ты сегодня на коне! Слушай, возьми меня к себе, а? Нет, правда! Не могу я больше без дела сидеть!
— Тише! — опасливо посмотрел на дверь отцовского кабинета цесаревич. — Отец услышит, никому мало не покажется!
— Сашка дело говорит, — согласился с ним рассудительный Михаил. — Сейчас он ни за что не позволит…
— Не торопитесь. Война не завтра кончится, хватит и на вашу долю.
— Ты думаешь?
— Знаю! А сейчас мне пора. Нужно maman навестить, потом к Голицыным зайти, соболезнования выразить, домой заскочить и возвращаться в Кронштадт.
— Погоди-ка, — изумился брат. — Ты хочешь одним днем обернуться?
— Одним вечером.
— Нет-нет, это решительно невозможно! На сегодняшний вечер ты занят. Для начала пойдем в театр, надобно показать тебя публике. Затем…
— Ты говоришь так, будто я прима-балерина.
— Господи Боже, в Большом театре примадонн обоего пола столько, что хоть улицы ими мости. А великий князь, лично участвовавший в захвате вражеского судна, только один!
— Но меня там и вовсе не было!
— А вот это, брат, никого не интересующие мелкие подробности, — засмеялся Мишка.
— Они правы, — поддержал младших братьев Александр. — Народу нужны герои, а сегодня это моряки и возглавляющий их доблестный генерал-адмирал. Наслаждайся!
— И ты, Брут? — укоризненно посмотрел я на цесаревича.
В общем, как не брыкался, отбояриться от светской жизни не получилось. Но кое-что я все-таки придумал, явившись в оперу не только с благоверной супругой, но и в сопровождении одного из истинных героев дня — лейтенанта Кострицына!
Новоиспеченный командир фрегата торопился ввести свой корабль в строй и прибыл в столицу, чтобы выбить кое-какие материалы и мастеровых для ремонта. Но имел неосторожность попасться на глаза своему августейшему начальнику и получил строжайший приказ — сопровождать меня в театр!
Весть о том, что в императорской ложе будет один из победителей англичан, разнеслась быстро, так что, когда мы вошли, зал, словно по команде, поднялся и устроил нам настоящую овацию. В этот вечер цветы летели не на сцену, а прямиком к нашим ногам. Если честно, никогда не чувствовал себя так глупо, но пришлось улыбаться и милостиво кивать.
Мало того, вся актерская труппа вышла на авансцену и с большим воодушевлением исполнила в нашу честь «Славься» из написанной Глинкой в 1836 году оперы «Иван Сусанин». А на словах:
Славься, славься из рода в род,
Славься великий наш русский народ!
Врагов, посягнувших на край родной
Рази беспощадно могучей рукой!
Слава, слава героям-бойцам
Родины нашей отважным сынам!
Кто кровь за Отчизну свою прольёт,
Того никогда не забудет народ.
Тут уже и меня пробрало до самого нутра. Что уж говорить про молодого офицера, впервые оказавшегося в центре внимания столь блестящего общества. Стоит, выпрямившись, будто лом проглотил. Грудь ходит ходуном, глаза горят. Прикажи пасть за отечество — умрет, не задумываясь! Наверное, только в такие моменты и понимаешь, за что мы воюем, проливаем кровь, рискуем собой и подчиненными… От этого стало еще неудобнее стоять, принимая в общем-то незаслуженные мною аплодисменты и славословия.
Но если мне было неловко, Александра Иосифовна буквально наслаждалась всеобщим вниманием. Глаза великой княгини сияли так, что затмевали блеск бриллиантов на ее многочисленных украшениях. Неженатые братья тут же осыпали невестку комплиментами, а цесаревич, хоть и воздержался от слишком явного проявления симпатии, смотрел так, что удостоился щипка от Марии Александровны, хорошо знавшей нрав своего ветреного супруга.
В общем, мы стали гвоздем программы, затмив собой всех присутствующих, включая балетную труппу.