Чтение онлайн

Профессор хохотнул принужденно, распорядился, отдав приказания молчаливому слуге-негру, толстому и добродушному, чтобы тот принес еще пару бутылок вина, сухого, марочного. Негр вышел, прикрыв осторожно массивную дверь букового дерева, волоча ноги по дорогому узорчатому ковру. А Хименс, по-видимому, фундаментально оседлав своего научного конька, пустился дальше медленной рысью.

— Те же законы минимума энергии, то есть роста энтропии, проявляются здесь: двойник вытесняет мутанта в какое-то другое, в какое-то иное, пока неведомое нам, измерение. И вот нам бы и не мешало над этим и поломать голову. Куда девается двойник? Куда девается мутант? Кто из них настоящий? Если, вообще, это корректный вопрос… Мне кажется, что они оба настоящие, что они просто живут в каких-то параллельных мирах, разделенных временными, гравитационными, пространственными и прочими полями, как те пластины гигантского конденсатора.

Хименс отхлебнул из бокала, забулькал горлом, вероятно, от жадности сделав большой глоток, вино пролилось на подбородок, он небрежно смахнул его рукавом, своей той же потертой кожанки. Слуга подал ему салфетку, но он отмахнулся, мол, не мешай, ступай. Поправил кочергой потрескивающие в огне березовые поленья. Выпучил на Джойса чуть осоловевшие от алкоголя глаза, выкрикнул:

— Я погиб! Представьте, в одном из измерений я вдруг погиб! Что тогда произойдет с моим двойником? Что произойдет с мутантом? Вот в чем еще следует нам разобраться. Но у нас все еще впереди, — захихикал он пронзительно. — Я еще жив! И мы проведем на днях в спецзале совещание и поставим на нем ряд проблем, которые должна решить наша лаборатория.

Профессор заметил, как скривилось лицо Ричардсона. «Ох уж эти аристократы, — недовольно кашлянул он, зная, что его норовистый молодой коллега плохо переносит мозговые атаки. — Им бы сразу на все готовенькое. Им бы сразу к власти прорваться, в президенты выбиться, а то и в диктаторы».

— Дик, у тебя зубы никак заболели? — съехидничал Хименс.

— Уry! — буркнул тот, отворачиваясь к камину.

Брант засмеялся, Грегори и себе, прикрывшись ладонью, заулыбался.

— Я не закончил свое маленькое выступление. Нам нужно будет на этом совещании определить задачи более низменные, более земные — как нам реализовать наши достижения в промышленности, конечно, не теряя ведущих позиций. Как нам заявить во всеуслышание о своих научных достижениях. Что можно, а что и повременит, с публикациями, что наиболее целесообразно разрекламировать.

— А не могли бы вы, профессор, более подробно рассказать о своих перемещениях во времени, о своем проникновении в далекое прошлое, — попросил Грегори Волкер; его, видимо, заинтересовали некоторые нюансы такого путешествия.

— С удовольствием! С удовольствием! — обрадовался тут же Хименс, скорчив самодовольную кривую ухмылку: он был польщен этим вопросом Волкера, подтверждающим, что эта проблема всех затрагивает. — Вас, конечно, увлек момент встречи с самим собой. Не так ли, дорогой Гpeгoри?

— Да, с самим собой, — промычал невнятно Волкер и кивнул бугристой головой, покрытой коротенькими черными волосами, как бы подтверждая ясновидение Хименса.

Прикрыв опять лицо ладонью, Грегори заулыбался; он был еще не в такой степени опьянения, чтобы тут же и раскрываться душой перед всеми, зная, как некоторые недолюбливают кругликов. Да и сам-то профессор не лучше. Задавая этот вопрос, Грегори больше интересовался тем, как южно проникнуть в прошлое и убрать там некоторых одиозных исторических личностей, подправляя развитие общества в лучшую сторону. Ведь некоторые параноики прошлого, хотя бы вот и та, гавкающая в микрофон с трибуны, личность с коротенькими под носом усиками, объявившая тогда себя чуть ли не пророком ницшеанского мировоззрения, передового, прогрессивного, на Земле должны жить сильные и породистые люди, они дадут лучшее развитие будущей мировой культуре, а хилые и разные там больные должны уступить им место — а свой народ мессианским, божьим помазанником, принесли вместо счастья и гармонии, еще одну, уже последнюю, мировую войну. Сколько было уничтожено людей! Сколько их погибло в разных, разработанных учеными, камерах и лагерях… Даже наша старая ведьма, отправившаяся уже к своим близким в ад, наша «Вдовушка» и та бы погубила значительно меньше… Хотя, не приходится и сомневаться, последствия от взрыва ее были бы тоже огромные, непредвиденные, мрачные.

— Ха-ха-ха! Я угадал, — зареготал Хименс, чуть не погасив своим дыханием свечу на журнальном столике. — Да, я проделал уникальные опыты над самим собой. Я изучил свою родословную. И я понял, что с теми, кто дальше отстоит по времени от меня, требуется для встречи о ними все меньше и меньше энергии. Вероятность встречи с ними увеличивается, с незначительными флуктуационными отклонениями. И, по-видимому, дальнейшая их жизнь, перемешанная случайными знакомствами, событиями, опять же приведет к тем же результатам, к тому, что в будущем, в нашем времени, буду существовать я! Да, я, профессор Перри Хименс!

С Хименса можно было сейчас рисовать императоров прошлых веков, самодержцев и вождей. Выставленный вперед квадратный подбородок, нос, греческий, задранный кверху, во взгляде решимость, властолюбие, уверенность в своей непогрешимости и гениальности. И Дик Ричардсон, а за ним и Грегори Волкер, дружно рассмеялись, немного смутив профессора. Тот принял обыкновенный, человеческий вид, даже наоборот, выражение его лица теперь было покорным и конфузным.

— Так, насчет встречи с самим собой. Я как-то пытался перебросить самого себя на десять дней назад. Вы, наверное, помните тот случай, когда перегорели все предохранители в лаборатории…

— И погас свет во всем Манхэттене! — выкрикнул Брант.

— Да, Уорден, именно так.

— Это когда нам пришлось уплатить штраф в 50 тысяч долларов, — напомнил Грегори Волкер, загадочно улыбаясь.

— Да, Грегори, именно тогда. Спасибо всем за подсказку. Так вот, я специально в тот день, десять дней назад, просидел два часа за письменным столом, просматривая газеты. И при перебросе я не застал там себя. Мне почудилось, а может быть, это и было так на самом деле, что я успел заметить, как кто-то, похожий на меня самого по очертаниям, вдруг растворился в каком-то голубом свечении, как только я очутился в кабинете. И когда я опять мгновенно покидал комнату, перемещаясь в настоящее, мне снова показалось, в самый последний момент, что кто-то то возник из голубого свечения у письменного стола с газетой в руках.

Грегори Волкер еще раз мысленно вернулся в те далекие времена и опять же ужаснулся — ведь и теорию-то для того усатенького фюрера придумали не его забулдыги из баварских пивных, а ученые. Они, собственно, нейрофизиологи, опираясь на данные науки, на свой и чужой накопленный опыт, на знания, что от формы черепной коробки, от того, в каких условиях находится та или иная часть мозга, что и как на нее давит, зависит темперамент, настроение, а то и умственные способности человека. А он уже, тот параноик, вождь своей нации, взял это на вооружение, доказывая, что арийская нация самая умная, самая здоровая и прочую чушь. Куда бы ему, ефрейтору, с его куриными мозгами, без ученых — а они, к сожалению, находились и находятся во все времена, способные угодить власть имущему, сильному лидеру — додуматься до этого. А другие, тоже ученые, сидели в своих лабораториях и корпели над проектами своих «вдовушек»…

Профессор кашлянул, обвел взглядом коллег, почему-то притихших, словно сейчас взвешивающих, — а следует ли им так далеко в своих исследованиях забираться в познании истины, а не пора ли прервать эти эксперименты, остановиться, а вправе ли они идти до конца, готовы ли они, да и их общество, к этому, — посмотрел на догорающие в камине поленья, бодреньким голосом предложил:

— Давайте лучше поговорим о будущем. Оно у нас, — он слегка стукнул кулаком по столику — завидное! Это мы уже все знаем. Но… как ни странно, оно же для нас, почему-то, закрыто. Нe так ли, Брант? Сколько раз ты пытался перебросить в будущее хотя бы крошечную мышь, но она так и оставалась сидеть в кварцевой камере генератора, оставалась в настоящем.

— Но и вы, шеф, пытались забросить в будущее мутанта, забросить его по инерции из прошлого, чтобы проскочить наш порог, наше настоящее. И что же из этого вышло? А ничего, если я не ошибаюсь. Нас тyда кто-то не пустил…

— Или что-то, Брант! Что-то не пустило! — выкрикнул Хименс.

Итальянский квартал начинался сразу же за Гарлемом, за негритянским жилмассивом, подпирающим его с севера. С востока ограничивался пуэрториканским кварталом. С запада — рекой Гудзон, складскими помещениями внутреннего порта Нью-Йорка, помпезной эстакадой скоростной надземной дороги, высоко приподнятой над береговой линией Гудзона. Справа от нее и примостились разноцветные виллы и домишки итальянцев, с небольшими двориками.