Чтение онлайн

И мальчик тут же «застрелил» Чезаро, донну Марию и кинулся «убивать» поджидавших их в соседней комнате дядь и теть. Дом ожил от спячки, заговорил выстрелами, по одиночке и сериями. Никто не останавливал мальчика. Ведь это был брат самого Чезаро.

Букет роз вызвал у донны Марта такой же букет слез из глаз. Внук не забыл, что сегодня ее день рождения и привез те розы, которые она так обожала. И они напомнили ей её молодость. И она, уже чуточку успокоившись, опять заплакала.

Они, как те святые апостолы, только со своими женами и детьми, уселись за длинным столом, более двадцати человек. И в центре, рядом с донной Марией, сидел ее внук, сидел Чезаро. И на кого они смотрели, на донну Марию, или на ее внука, было не понять. Чезаро выделялся своим лоском, своим костюмом, своими золотыми запонками. И их пристальные взгляды немного смутили Чезаро. В их взглядах сквозила какая-то детская зависть, раскрывающая их нищету, их бедственное положение. Но чем он мог еще им помочь? И так много денег уходило на учебу сестер, на поддержание в порядке этого особняка, да и ведь у него у самого была семья, и там были свои расхода и тоже большие.

— Как здоровье Джулии? Почему она не приехала с тобой, Чезаро? — спросила донна Мария, чтобы разрядить эту гнетущую тишину. — Как поживают там мои правнуки? Я хотела бы их видеть.

— Джулия занята, донна Мария. Я же вам об этом звонил. У нее много хлопот… Простыл малыш Джонни, и она не смогла его оставить на служанку. Она приедет на днях, как только поправится малыш.

— Надеюсь, с ним ничего серьезного не случилось, Чезаро? — всполошилась донна Мария, а с нею и все семейство.

— Так себе, простыл, наверное, свинка или коклюш. Врачи уже его обследуют. Ты напрасно так волнуешься, ба, — успокоил донну Марию Чезаро.

Внесли закуски и три бутылки хорошего вина, привезенного Чезаро. Мужчины оживленно заговорили, передавая из рук в руки бутылки, подолгу разглядывали наклейки. Это была настоящая «Марсала», изготовленная на Сицилии и выдержанная 90 лет. Дядюшка Альберти зацокал языком, подрагивающими руками стал открывать бутылку. Вино, действительно, было хорошим: чуточку терпким, искристым, в меру холодным. От него веяло запахами виноградников Сицилии, запахом земли, оставленной ими много лет назад, но так и не забытой. Тетушки и дядюшки, донна Мария и ее сестры всплакнули после первого глотка сухого вина, утирая платочками слезы.

Обед дальше пошел в более веселом настроении. Все только и говорили, что скоро Чезаро совсем разбогатеет, что скоро они все переберутся назад, в Италию, переберутся не как бедняки, а как богатые люди, переберутся под ласковое жаркое солнышко Сицилии, купят там большой дом, а то и несколько домов.

Обед подходил уже к концу, когда раздался звонок тевида. Вызывали Чезаро. Тот подошел к нему.

— Да, у донны Марии, девяносто. Хорошо. Передам. Так срочно? Буду через двадцать минут.

— Что случилось, Чезаро? — спросила, выжидательно глядя на него, донна Мария. — Ты уже покидаешь нас?

— Да, донна Мария. Срочно нужно ехать. Вас поздравляет с днем рождения дон Дженовази. Просил не волноваться и прожить еще сто лет.

— А может, ты не поедешь, Чезаро? — робко пропела бабка, понимая, что Чезаро не останется, если звонит дон Дженовази: с ним лучше не шутить. Но ей так не хотелось расставаться с Чезаро… эта боль в сердце, это щемящее предчувствие, что eй уже, вероятно, не увидеть больше Чезаро. Сколько eй осталось-то жить? Месяц? Неделю? Старость есть старость, от нее никуда не уйдешь, от нее не спрячешься, разве что там, под каким-нибудь бразильским колпаком. А их Чезаро так редко бывает здесь, так редко…

— Чезаро! Ласкающие мой взгляд маленькие птички порхают в голубых небесах. Недосягаемость их полета и восприятие свободы обеспечены высотой и окружающим воздушным пространством. Но одна птичка, скажу тебе откровенно, паршивая птичка, сорока, так трещит сейчас в Лос-Анджелесе, что эти звуки режут мой чуткий музыкальный слух. Не мог бы ты, мой юный друг и помощник, заткнуть ее пасть чем-нибудь. Подошел бы и флакончик благоухающих духов сорок второго калибра.

Так изъяснил свою просьбу дон Дженовази, пригласив на свою виллу Чезаро, в свой просторный кабинет, обставленный кожаными мягким креслами, шкафами с книгами, десятком тевидов на массивном полированном столе, тремя компьютерами, что-то подсчитывающими и мигающими неоновыми крошечными лампочками. Одетый в черный китайский халат дон Дженовази выглядел как умудренный опытом кардинал, отдавший всю свою долгую жизнь и все свои силы служению господу Богу. Сниспадающие длинные седые волосы, властное чуть продолговатое полное лицо. Его можно было заподозрить и в бумагомарательстве, и это не было бы и большим недоразумением. Он и в самом деле пописывал статейки на нравственную тему, стишки, и изредка печатался в разных литературных альманахах Нью-Йорка. Некоторые его даже и дразнили, про себя, Поэтом. И это прозвище, как вы уже поняли, было взято не с потолка. Дженовази считался гармонически развитой яркой личностью. Любил живопись, музыку, театр, хорошие книги, а не какое-то там детективное чтиво, где кого-то прихлопнут еще вначале, а потом на трехстах страницах ищут, вылавливают. Нет мысли, ни философии, ни свежих чувств. Один туман, дождь и серость.

Если теперь перевести просьбу дона Дженовази с языка лирики, — а он часто пользовался ею, особенно, когда был не в духе — на язык скромного обывателя, то это означало следующее. В славном городе Лос-Анджелесе в западню, расставленную ищейками ФБР, угодил их человек. И он дает показания, он разговорился. И тебе, Чезаро, нужно вылететь туда и там заткнуть рот болтуну. Разрешается пустить в ход и кольт сорок второго калибра, заряженный пулями-ампулами, отбивающими у человека память лет на пять-десять.

И молодой Чезаро правильно расшифровал замысловатый текст речи дона Дженовази. Он знал о поэтическом хобби своего босса. Изредка и в какой-нибудь газете нет-нет, а и появится виршик дона Дженовази, и все о птичках, об увядшей розе, об орхидеях в саду возлюбленной, о лазурном море у Гавайев.

— Дон Дженовази! Еще великий ученый и практик американец Тейлор, замечу вам, изобрел свой уникальный метод, позволивший повысить во много раз производительность труда, — начал, подыгрывая своему шефу в риторике Чезаро, и то же в необычной, напыщенной манере.

— И что же? Что же, Чезаро?

— Разделили все операции на составляющие. Каждый выполняет одну, освоенную им в совершенстве, узкую ее часть. То ли при сборке автомобилей, то ли при сборке тевидов, то ли при сборке роботов. Этой системой пользуются и до сих пор все грамотные и передовые люди.

— И что же? Что же, Чезаро?

— А то, что у вас есть специально обученные люди. Они делают свою работу хорошо. И мне бы не хотелось позорить их высокое мастерство. Ведь я дилетант в их деле… Как и они в моем.