Чтение онлайн

– Но вы приходили три вечера подряд.

– Приходил.

– Зачем?

– Во второй раз я пришел, потому что хотел взглянуть на вас.

Она растерянно смотрела на него. Потом губы у нее дернулись.

– А в третий?

– Я почувствовал, что готов испытать все целиком.

– За сценой?

– Ну да. За сценой.

– Но теперь вы снова не смотрите на меня.

– Вы очень красивая. Но еще и шипастая. Мне нравится на вас смотреть, но я понимаю, что лучше не подходить слишком близко. Вы как чолья.

– Чолья?

– Такой кактус.

– Я никогда не видела кактус.

– Вы мало потеряли. Они все утыканы этими мелкими иголочками.

– Шипами?

– Все немного сложнее. Чолья не кажется опасной, но если подойти ближе, то потом еще неделю будешь выковыривать отовсюду колючки. Если прежде не умрешь.

Она немного помолчала, глубоко дыша, и он решил, что она борется с очередным приступом тошноты.

– Вы в порядке, голубка?

– Да. В порядке. Мне гораздо лучше. Спасибо.

Она не стала возражать против его нежного обращения к ней, и он чуть успокоился. Словечко само соскальзывало с языка.

– У женщин нет таких средств защиты, как у чольи, мистер Солт. К сожалению. Лучше бы они у нас были.

– С виду вы очень шипастая.

– Да. Мне пришлось обрасти колючками. Это далеко не всех отпугивает, но все же помогает.

– Это отпугивает только хороших людей.

– Я мало таких встречала.

– Да. Я тоже, – согласился он.

Небо начало проясняться, на темном фоне появились полосы цвета лаванды. Бутч и Джейн сидели в одинаковых позах, скрестив ноги, спрятав руки в карманы, не сводя глаз с неба. На палубе никого больше не было, мерный плеск воды за бортом создавал иллюзию уединения и покоя. Плавучей исповедальни. Каждое слово из сказанных здесь унесет ветер, не оставив никакого следа.

– Не думаю, что я от природы была – или остаюсь – недотрогой, – произнесла Джейн. – Наверное, мне понравилось бы, если бы меня обнимали, целовали, хвалили за хорошее поведение. Но такого со мной никогда не бывало… А всякое внимание, всякое проявление доброты было связано с болью. Так что я перестала доверять людям. И теперь просто не знаю, как вести себя по-другому.

– С Гасом вы не такая.

– Вы никогда не называете его полным именем.

– Вы меняете тему. Мне нравится его полное имя. Но нравятся и другие варианты.

– Он мой ребенок. Мне не нужно его бояться. А еще я не хочу, чтобы его жизнь была похожа на мою.

– Какой была ваша жизнь, Джейн? – мягко спросил он.

Он шел напролом, она могла вздыбиться и уничтожить его, и все же терять ему было нечего. Еще какое-то время ей придется мириться с его присутствием, а ему хотелось знать о ней все.

– Когда мне был день от роду, меня принесли в сиротский приют в Лондоне. Там я росла, пока мне не исполнилось двенадцать лет. Одна богатая родственница Оливера, жена графа, тоже из Туссейнтов, патронесса того приюта, услышала, как я пою. – Она говорила отрешенно, словно читала ему перед сном сказку, не имевшую никакого отношения к ее жизни.

– Черт меня подери, – потрясенно заметил он. – Ну и история.

– Пожалуй, что так, – безжизненно отвечала она. – Мне… повезло. Я это знаю.

Она замолчала, но ее произнесенные сухим тоном слова встали между ними, подобно закрытой двери. Он немедленно толкнул эту дверь.

– Значит, вы пели, и та дама забрала вас из приюта? – повторил он. Ему хотелось, чтобы она продолжала рассказывать.

– Она… меня удочерила. Неофициально. И отправила во французскую музыкальную школу, которой руководил Оливер Туссейнт. Занятия шли целый день, каждый день. Так я превратилась в Джейн Туссейнт – по названию Консерватории. В Парижского соловья. Когда мне было шестнадцать, Оливер стал моим агентом. Он женился на мне, когда мне исполнилось девятнадцать.

– Почему?

– Почему – что? – Она резко повернулась и взглянула ему в глаза.

– Почему вы за него вышли?

Она широко распахнула глаза, чуть приоткрыла рот. А потом отвернулась:

– Так было удобнее.

– Для вас или для него?

Она глубоко вдохнула и накинулась на него:

– Для нас обоих. Прошу вас, мистер Солт. Я не хочу обсуждать своего покойного мужа. Вы слишком грубы. Я в трауре.

От неожиданности он чуть не прыснул. Он ей не поверил. При первой же возможности она отгородилась от него его подставным именем. Траур был для нее лишь поводом застегнуться на все пуговицы, захлопнуться, как раковина.

– Кем вы были до того, как стали Джейн Туссейнт? Как вас звали? – настойчиво спросил он.

Когда она не ответила, он мотнул головой:

– Око за око, мадам.

Она молчала несколько долгих мгновений, а когда наконец ответила, он впервые услышал в ее голосе истинную муку.

– Меня звали Джейн Бут [16] .

Джейн Бут. Он был потрясен, что она ему рассказала. Интересно, сколько людей об этом вообще знают.

Невероятно, но она продолжала говорить:

– Так меня нашли. В мужском сапоге. Не в корзинке, не в одеяле. В сапоге. Поэтому мне и дали эту фамилию.

– А Джейн? Кто назвал вас Джейн?

– Не знаю. – Она снова смотрела ему прямо в глаза, и он почувствовал, что она уже сумела собраться. – Но ведь всех, у кого нет имени, называют Джоном или Джейн [17] . Наверное, я должна быть благодарна тем, кто назвал меня Джейн. Могли бы вообще оставить меня без имени, невелика важность. Все же Джейн Бут – лучше, чем ничего.

Он улыбнулся, радуясь, что она способна шутить на эту невеселую тему.

Она не улыбнулась в ответ, но чуть вскинула бровь, словно давая понять, что пошутила нарочно.

– И поэтому, когда родился Огастес… – начал Бутч.

– Я дала ему самое пышное имя на всем белом свете, – продолжила Джейн. – Громкое, веское имя, которым он сможет гордиться.

– Когда же Огастес появился на сцене?

Он знал, что Оливер не отец Гаса. Она призналась в этом в ночь, когда они познакомились, хотя он и не мог понять почему.

– Двадцать девятого марта тысяча восемьсот девяноста седьмого года. – Она вскинула подбородок к черно-синему небу, запрокинув голову и вытянув бледную шею, и закрыла темные глаза, отгораживаясь от него.

Он вовсе не этого добивался, но решил промолчать.

– Ваша очередь, мистер Солт, – сказала она. – Раскройте мне все ваши тайны.

– Вы знаете обо мне достаточно, чтобы меня повесили, – мягко напомнил ей он.

– Повесили? – изумленно переспросила она. – В Америке и правда вешают? До сих пор? Я думала, это выдумки из легенд о ковбоях.