Чтение онлайн

– Понятно, – мягко отвечала Джейн.

Ярость, горячая, вязкая, колыхнулась в груди Бутча, и он обернулся к своему старому другу, к человеку, которого в равной мере любил и ненавидел, и, встретившись с ним взглядом, без слов поведал о том, что жаждет крови и мести. Сандэнс все понял, и в глазах у него тоже загорелась жажда смерти. Но ни один из них и звука не издал.

Джейн сделала несколько шагов и остановилась, изящно сложив руки за спиной. Со стороны могло бы показаться, что она попросту наслаждается прогулкой, греется в лучах солнца, никуда не спеша. Лиловое перо у нее на шляпе касалось ее щеки, оттеняя лицо. Все они, трое порабощенных ею мужчин, смотрели на нее, терпеливо ожидая ее решения. Когда она вновь повернулась к ним, то была совершенно спокойна. Один только Бутч заметил розовое пятно на ее тонкой шее.

– Мне бесконечно жаль, мистер Хьюго, что вы оказались в столь неприятной ситуации. Мне действительно жаль. Вы проделали большую работу и понесли крупные траты. Я очень ждала гастролей, которые вы для меня устроили, но теперь вижу, что вы поставлены в невыносимое положение. Вам следует сделать все возможное, чтобы снизить свой ущерб и сохранить репутацию.

Лицо мистера Хьюго мгновенно смягчилось. Он с облегчением вздохнул, видя, что Джейн вовсе не собирается его бранить.

– О мадам. Вы так добры. И милосердны. В мире нет таланта и красоты, равных вашим. Я уверен, что это лишь незначительное препятствие на вашем пути и вы очень скоро вернетесь на сцену.

Она бесстрастно кивнула, принимая его благодарности и комплименты. А потом взобралась в экипаж и с самым беззаботным видом подозвала Бутча:

– Давайте поедем, мистер Солт. Судя по всему, у нас сегодня и правда нет никаких дел.

Бутч еще помедлил, глядя на фасад здания, где шесть лет назад впервые прогремело ее имя, где она вошла в его жизнь. Теперь был уже не февраль. Погода стояла теплая, и он ни от чего не бежал. Но он по-прежнему не знал, что ему делать. Эта чертова деталь так и не изменилась.

– Мистер Хьюго? Мне хотелось бы получить расписание гастролей, адреса концертных залов, все, что вы могли бы мне дать. Я не стану больше к вам обращаться, но, если мадам Туссейнт решит гастролировать без вашей помощи, независимо от Консерватории, эти сведения ей пригодятся.

– Все это здесь. – Мистер Хьюго передал ему папку, которую держал под мышкой. – Я все скопировал. Делайте с этим что хотите, но… Вам придется вести переговоры, не упоминая ни «Хьюго Продакшнз», ни Консерваторию Туссейнт.

Бутч кивнул, забрал папку и поблагодарил мистера Хьюго. Он и сам не знал, что делает, но не мог позволить, чтобы Джейн уехала с пустыми руками, без единого намека на план дальнейших действий.

– Гарри? – окликнул он.

Сандэнсу ничего не пришлось объяснять. Он дождался, когда Бутч вскочит в экипаж, захлопнул за ним дверцу, и уже в следующий миг они снова покатили по улице. Бутч обернулся и увидел, что несчастный мистер Хьюго, ссутулившись, так и стоит перед зданием мюзик-холла, и лишь его неприбранные волосы, словно прощаясь с Джейн, развеваются на ветру.

В Нью-Йорке стояло лето, сад Эммы казался оазисом, Огастес был счастлив, а Джейн Туссейнт впервые в жизни влюбилась.

Они с Ноублом молчали всю дорогу из Карнеги-холла. Ей нечего было сказать. Она не удивилась. Не огорчилась. Даже не испугалась.

Ноубл не успокаивал ее, не возмущался, не бушевал. Правда, он в ярости сорвал галстук и скинул пиджак. Он даже закатал рукава рубашки, будто готовился драться с несправедливостью, с которой столкнулась Джейн.

Но она ничего не чувствовала. Ей казалось, что мысли ее устремились куда-то вдаль, в прошлое, к началу времен. Она вспомнила день, когда прибыла в Консерваторию. И тот день, когда пела для королевы Виктории. Она пела для многих важных персон. Одни слушали ее благосклонно, другие восхищались, но она никогда не сомневалась, что способна петь, выступать на сцене, что ее голос проторит ей дорогу, что будут и новые концерты. А потом еще и еще. Потому что из этого состояла вся ее жизнь. Она пела – и этим жила.

Она пела всегда, каждый день. С тех самых пор, когда настоящая мадам Туссейнт, ее покровительница, остановилась перед ней, пока приютские дети послушно тянули песенку, приветствуя знатную даму, что удостоила их скромный приют своим посещением.

– Как тебя зовут, девочка? – спросила дама, не дожидаясь окончания номера.

– Джейн Бут, мэм.

Дама резко хлопнула в ладоши, останавливая жалобно пищавших детей:

– Прошу, милая, спой эту песню одна. Я хочу услышать, как ты поешь.

От удовольствия щеки Джейн залились румянцем, а пальцы сами собой сжались в кулачки. Она не стала ждать, чтобы ей подыграли на дребезжавшем пианино, – без музыки ее голос звучал куда лучше, – и решила не петь дальше о том, чтобы Господь хранил короля. Эта песня ей нравилась, но в ней ее голос звучал не так красиво, как в других, а она сразу почувствовала, что знатная дама может ее спасти, если только она хорошо споет.

Она спела «Pie Jesu», гимн, который запомнила, когда слушала хор мальчиков в Вестминстерском соборе. Она не знала, что значат слова, не знала даже, правильно ли она их произносила. Она выучила мелодию и повторяла словно летевшие к небесам строки, чувствуя, что в них кроются сила и красота, и желая обладать и тем и другим.

Мадам Туссейнт слушала, сложив перед грудью ладони, а когда Джейн допела, просто пошла дальше и ничего больше не сказала. Снова зазвучало пианино, сироты продолжили петь, а Джейн наказали за то, что она прервала выступление. Но на следующий день за ней прибыл слуга от графа Уэртогского и сообщил директору приюта, что ей надлежит собрать вещи и уехать с ним. С тех пор она пела.

Она усвоила все, чему ее учили, затвердила все уроки, выполнила все задания. Овладела латынью и французским настолько, что начала думать на этих языках. Она стала… великой. Знаменитостью. Ее общества искали высокопоставленные чиновники и диктаторы. Восемнадцать лет подряд она лишь училась и пела. И у нее ничего не было за душой.

У нее имелся небольшой ридикюль с драгоценностями и наличностью, которую она старательно копила. Имелись наряды для выступлений и появления в обществе, в котором ей приходилось вращаться. Но ни дома, ни гордости за все, чего она сумела добиться, у нее не было.

И все же… она ничего не чувствовала.

Она слышала, как Ноубл подозвал Сандэнса и Вана, как заговорил о билетах на поезд и о том, что сам оплатит гастроли, когда «туча» пройдет. Они почти час говорили обо всем этом в кухне. В доме было пусто – доктор Ласо уже съехал, а Эмма и Огастес сажали в саду горох, морковку и другие овощи, которые Огастесу ни за что не попробовать. Джейн наблюдала за всем этим издалека, сидя в синей Эмминой качалке на заднем крыльце, сложив руки на коленях, совершенно ни о чем не думая.