Чтение онлайн

Ноубл потер щеку. Сандэнс протянул Гасу колоду карт.

– Иди веселись, парень, – буркнул он. – Деньги у тебя есть?

– Мы не станем играть на деньги. Только на очки.

– Это вы зря… Они богатые?

– Да. Их отец очень богат.

– Чьи это дети? – спросил Ноубл. Его голос звучал очень странно.

– Это Роланд и Аверелл Гарриманы, – выпалил Гас. – Но мистера Гарримана с ними нет. Так что вам нечего опасаться.

Ван, Сандэнс и Ноубл охнули, как будто он одним махом насадил их всех на шпагу и пригвоздил к стене.

Огастес развернулся и бросился прочь из вагона, не дожидаясь дальнейших вопросов или разрешения вернуться к друзьям. Ноубл за ним не пошел.

Джейн вошла почти сразу после того, как Огастес выбежал из вагона, но двигалась она медленно, кожа у нее казалась пепельно-серой, а пуговицы на вороте платья были застегнуты неправильно. В правой руке она сжимала газету.

– Джейн?

– Огастес… играет в карты с мальчиками Гарриманов, – сказала она. Она старательно не встречалась глазами с Бутчем. – В Солт-Лейк-Сити собираются построить новое депо для «Объединенной Тихоокеанской железной дороги». Первый камень заложат во время ежегодного июльского празднования.

– Двадцать четвертого июля. В этот день в тысяча восемьсот сорок седьмом году мормоны вошли в долину и решили: «Вот то самое место». – Ван поднял руку и понизил голос, изображая поворотный момент в истории Юты.

Улыбался он так широко, словно стоял на сцене, а зрители устраивали ему стоячую овацию.

– Гарриман едет этим поездом? – спросил Бутч.

Нервы у него были напряжены до предела. Ему хотелось подхватить Джейн, унести в спальню и целовать до потери сознания, хотелось поправить ей платье или вовсе стянуть его, но что-то было не так, совсем не так. Произошло что-то ужасное, и вокруг нее выросла стена, такая крепкая, что он не мог даже приблизиться.

– Не знаю.

– Вы не знаете? – переспросил он, не веря своим ушам, и от этого его слова прозвучали слишком строго.

– Я видела только Мэри и мальчиков. Но это уже не важно. Что сделано, то сделано. Гарриманы всегда были очень… добры к нам.

– Джейн? – произнес он. В чем дело? Он причинил ей боль? Прошлой ночью он забылся, поспешил, не подумал о ней? Он вдруг понял, что совершенно ни в чем уже не уверен.

– Прошу простить меня. Я так быстро собралась… я переживала за Огастеса. Кажется, я даже не причесалась. – Она провела рукой по лифу, расправляя платье, непослушными пальцами коснулась пуговицы, которую пропустила. А потом вошла в маленькую спальню, где Бутч провел лучшую ночь в своей жизни, закрыла за собой дверь и щелкнула засовом.

После этого мужчины надолго погрузились в молчание, и даже Ван не нашелся, что сказать. Когда официант принес завтрак, они в полной тишине взялись за него, потому что больше им нечем было себя занять. Бутч постучал в дверь спальни и позвал Джейн позавтракать, но она не откликнулась.

– Может, она не в духе, – предположил Ван. – С Этель такое частенько случалось… Скажи, Сандэнс? Нужно дать ей время.

– Прекрати уже говорить о ней так, будто она для меня что-то значит, – пробурчал Сандэнс.

Но морщинка, пролегшая у него между бровей, обозначилась еще сильнее. Он не сводил глаз с двери спальни.

К обеду Джейн тоже не вышла, зато вернулся Огастес, разрумянившийся, довольный, и принялся рассказывать, о чем говорили братья Гарриман и во что он с ними играл.

– Роланд мой ровесник. Вот было бы замечательно, если бы я ходил с ним вместе в школу! Он добр ко мне. Я уверен, что у него очень много друзей, и он мог бы меня с ними познакомить. Тогда мне было бы легче привыкнуть к школе. Я поговорю с мамой. Если мы вернемся в Нью-Йорк, то Гарриманы, наверное, смогут замолвить за меня словечко.

– Это было бы замечательно, Гас, – сказал Бутч, радуясь, что мальчик так доволен.

– Мама вернулась? – обеспокоенно спросил Огастес.

– Что значит «вернулась»?

– Утром она была расстроена. Я просто хотел узнать… Она… еще сердится на меня? Нужно было дождаться, пока все проснутся, но я страшно проголодался и не хотел никого тревожить. – Он покраснел, одернул полы своей курточки. – Кажется, она испугалась за меня, но я просто убежал с братьями Гарриман. Думаете, она на меня сердится?

Бутч кивнул в направлении запертой двери в спальню:

– Может, тебе самому у нее спросить? Она все утро молчит.

Огастес снова помедлил:

– Может, с графом что-то случилось?

Бутч нахмурился:

– О чем это ты?

– Просто об этом говорила миссис Гарриман. Но она велела нам выйти из-за стола.

Бутч потрясенно взглянул на мальчика, а потом повернулся к Вану и Гарри.

– Я ничего такого не знаю, Гас, – сказал он.

– Я спрошу у мамы, – прошептал Огастес и постучался.

Джейн тут же открыла Огастесу, впустила его и сразу заперла за ним дверь, даже не выглянув в гостиную.

Какое-то время Бутч просто глядел на запертую дверь спальни. Сердце у него налилось тяжестью, руки словно оледенели.

– Что вам двоим об этом известно? – спросил он у мужчин, молча сидевших с ним рядом.

Ему ответил Сандэнс:

– Я не заглядывал в газеты. Решил, что лучше ничего не знать, по крайней мере пока не доберемся до Солт-Лейк-Сити. Но ты не тревожься. Я Уэртога и пальцем не тронул. Мне было лень, да и время неподходящее.

– Позови официанта, Ван. У них должны быть газеты из всех городов, которые мы проезжали. Если новости серьезные, о них напишут по всей стране.

Ван помялся, раскрыл было рот, но все же решил промолчать. Он вышел и уже через несколько минут вернулся с кипой газет.

Они мгновенно отыскали то, что их интересовало.

Сандэнс сунул газету под нос Вану:

– Читай давай. А потом скажешь, что ты об этом думаешь.

– Я не так уж здорово читаю, Гарри. Давай сам.

Гарри встряхнул газету и прочитал: «В четверг, 18 июля, в недавно открывшейся гостинице “Плаза” на Пятой авеню произошло убийство. Граф Уэртогский был найден мертвым в своем номере. Его застрелили».

Ван взял у него газету и, шевеля губами, прочел остальное. А потом опустил газетный лист, взглянул на Бутча, на Сандэнса и пожал плечами:

– Туда ему и дорожка. Значит, нам больше не о чем тревожиться.

Бутч молча смотрел на брата, и в груди у него растекалось давно знакомое ему чувство беспомощности.

Ван ухмыльнулся, то ли смущенно, то ли самодовольно, но в нем уже вскипела потребность обо всем рассказать, во всем признаться. А может, ему просто хотелось похвалиться, какой он расторопный.