Чтение онлайн

Хотя было и другое, ведь бубнил Лёвчик что-то там про кожу и волосы. С одной стороны, Лёвчик разбирался в некоторых вещах получше нас с Люшей, с другой — я подозревала, что это розовое нечто он шьет как бы не совсем для меня. У Лёвчика в комнате сидели на столе три куклы Барби. Люшка знала только про одну, ту, что перекочевала к нему от меня, и то закатывала глаза и говорила замогильным голосом: "Вот где дурдо-ом!". Я в такие моменты тревожно смотрела на нее и думала — а вдруг и вправду дурдом? Ведь это передо мной Лёвчик, слегка потрясая зажатой в руке очередной мисс Совершенство, назидательно вещал, что вот где идеал женской кгасоты.

Я на ценителя совершенно не обижалась, тем более что с некоторых пор стала подозревать, что каким-то немыслимым образом затесалась в эту кукольную компанию. Да-да, я стала для Лёвчика как бы еще одной куклой, правда менее совершенной, чем заморские красотки. Но то обстоятельство, что я умела не только открывать-закрывать глаза, но и двигаться, было в его глазах большим плюсом. А моим главным недостатком, как мне кажется, он считал мою способность разговаривать, то есть вопить басом, что я ненавижу оборки и воланы. Вот если бы я лишь таращила ясные глазки, вертелась перед зеркалом и улыбалась, как его кгошки, то могла бы стать любимой Барби.

В общем, мы с Лёвчиком оба играли в куклы, только каждый на свой лад. Моя комната уже давно напоминала маленький перенаселенный городок, где подвластный мне народец жил своей иногда очень непростой жизнью. Я была совершенно уверена, что вконец разленившийся Георг видел всякие интересные вещи, когда я уходила из дома. Может быть, поэтому на его круглой морде теперь постоянно было написано: мдаа, ну и дела… Он даже на Полковника начал поглядывать свысока, хотя по-прежнему четко соблюдал дистанцию. Возможно, в конце концов мой кот решил, что это просто такая большая плохо сделанная марионетка время от времени появляется непонятно откуда и осложняет нам жизнь, но не сильно, а так, слегка… Вот тут Георг ошибался, Полковник занимался как раз тем, что постоянно напоминал нам о существовании другой, совсем не игрушечной жизни.

А Лёвчик… его щенячье восхищение куклами, кажется, и в самом деле перешло в твердую уверенность, что только так и должна выглядеть по-настоящему красивая девушка.

— Во-первых, таких в жизни почти не бывает. А во-вторых, если вдруг и встретится, ну ты только представь её, это же ненормально, это глиста в юбке, — увещевала я замечтавшегося друга. Я уж не говорила ему о том, что сам он с Кеном даже рядом не стоял.

Теперь я и сама очень сносно шила, но одевать толстуху, которая решается смотреть на свое отражение, лишь сняв очки? Нет уж, увольте. Я, откровенно говоря, страшно обрадовалась, когда Лёвчик предложил мне себя в качестве личного портного. Это был просто класс! Я жутко стеснялась ходить по магазинам: ну как объяснить хорошеньким надменным продавщицам, что мне нужна вещь, которая меня… ну… не будет очень полнить. А теперь я опасалась только первой примерки — вдруг Диор, обмерив мою талию (если найдет, конечно), что ни будь такое скажет, ну или хотя бы подумает слишком явно… То есть я боялась, что эти мысли угадаю. Но все обошлось, тем более что я потребовала не объявлять мои параметры вслух — это секретная информация. Лёвчик понимающее кивнул и принялся за дело. И только позже я сообразила, наконец, что он лепит из меня образ вымахавшей и разжиревшей Барби.

А Люшка обо всем этом, между прочим, догадалась куда быстрее, чем я. Кусок розовой материи был только-только куплен под чутким руководством моего портного, и платье из его розовой мечты еще не начало приобретать реальные формы, а Люшка вдруг выдала:

— Чё ты ему поддаешься, блин. Вот дождешься, Семён, он возьмет и посадит тебя рядом со своей дурищей на полку. И будет пускать слюни от восторга: "Ах, Багби, ах, мой идеал"!

— Это ты злишься, потому что он не рвется сшить что-нибудь для тебя.

— Ха, для меня! — Люшку было крайне трудно смутить, — я посмотрю на него, когда он выучится, и к нему в ателье припрется какая-нибудь коровища килограммов на двести, и ему придется делать ей талию в области шеи.

Может быть, Люшка была в чем-то и права, но пока нашего Диора не волновала проблема коров-заказчиц и он, сопя от усердия, ползал вокруг меня на коленях — творил.

Когда Лёвчик наконец ушел к себе, торжественно неся на вытянутых руках не просто ткань, а кусок своей мечты, Люша сверкнула на меня глазищами:

— Ну, ты с ним говорила? У меня эти бананы-апельсины уже знаешь, где сидят?

Нет, с Полковником я пока не говорила. И даже не представляла, как мне к нему с этим делом подъехать.

Это у Люшки всё происходит на счет ать-два: захотела — спросила, послали ее к черту, а она сама еще дальше пошлет. За те два года, которые я продолжала показывать Полковнику дневник с отметками, Люша успела поучиться на парикмахера, поработать официанткой (полгода), курьером (месяц), почтальоном (две недели), нянькой (два дня) и много еще кем. То есть ее деловая карьера набирала какие-то бешеные обороты, которые Полковнику уж точно понравиться не могли. В настоящий момент Люшка работала продавцом на рынке, а из ее рассказов получалось так, что каждый день полон боевых схваток со всем белым светом.

— Не, все такие сволочи"! — орала у меня на кухне Люшка простуженным голосом, и я в испуге таращилась на неё. Мне ведь тоже вскоре предстояло выходить на поле боя и сражаться с полчищами этих самых сволочей.

И вот в один отнюдь не прекрасный для меня день подругу посетила светлая мысль — а почему бы ей ни поработать в "приличном месте". Тем более что в этом самом месте работали свои люди. Пойти попроситься самой?! Ты чё, Семён, совсем рехнутая? Кто же с улицы на работу просится? Только недоумки.

Когда я в первый раз услышала про Люшкины наполеоновские планы, у меня засосало под ложечкой от дурного предчувствия. И главное, с каких это пор Люшка стала числить Полковника в "своих людях"?

С этой минуты я потеряла покой. Ну хорошо, застукаю я его на кухне, причем обязательно уже сытого — авось будет посговорчивей — и рискну спросить, нет ли в их фирме работы для Люши. Да-да, вот именно, для той самой девицы, которая едва не в глаза называет его старым хреном, не, а чё такого? Для той самой, которую он вот уже почти три года как будто не видит в упор. Он не видит, зато Люшка в их редкие встречи успела разглядеть и новую куртку и ботинки.

— А твой-то весь из себя прикинутый ходит… А телик какой нехилый купил, а телефон! Сразу видно, что устроился неплохо. А доченька, значит, как ходила в обносках, так и ходит. Ему, старому хрену, нужнее значит, да? Не хочет тебе помогать, пусть мне поможет, я к ним хоть кем пойду, место точно клёвое.

Ну да, Полковник действительно приоделся и когда пил чай, то обязательно пристраивал рядом со стаканом сотовый телефон — вдруг из Кремля позвонят или на худой конец из Генштаба. Но особенно в Люшкиных рассуждениях мне нравилась её готовность идти работать "хоть кем", я не сомневалась, что она бы и директором пошла. Легко! Хотя в главном она была права. В конце концов, сколько можно торчать в продуваемой всеми ветрами овощной палатке. А когда в свое время подруга сказала, что устроилась в бар, мне сразу вспомнился ее очередной отчим, кружка и Люшины синяки. У меня тогда было такое чувство, что я провожаю подружку не на новое место работы, а в одну из "горячих точек". Я еще задала насмешивший ее вопрос: "А тебе по возрасту можно?".

— А сколько мне лет по-твоему? — спросила подруга, играя бровями. И сама же ответила — сколько надо, столько и будет. Хотя я могла тоже ее спросить: "А сколько тебе надо?", потому что Люшка выглядела ужасно взрослой, намного взрослей и опытней меня. Она проработала в "теплом и сытном месте" осень и зиму, а потом объявила: да пошли они… Как говорится, без комментариев. А теперь вот она нашла себе новое теплое место и даже сходила и посмотрела, как оно выглядит, со стороны конечно. Ей понравилось, Люшка решила, что "надо брать".