Чтение онлайн

Первым делом я внимательно посмотрела на Вояку — сейчас как пить дать станет нудить, но ошиблась — он лишь для вида хмурил брови, а сам готов был ехать хоть сейчас. Да и остальные не возражали. И вообще, меч явно придал Вояке солидности.

Не знаю, сколько времени прошло, когда я решила выбраться из укрытия — тихо. Дверь кабинета была плотно закрыта, судя по всему, Арчибальд окопался там надолго. Ну и пусть. Я подошла к шкафу и попыталась его открыть, чтобы достать своих овечек, не оставаться же им здесь. Как бы не так, створка не поддавалась, и ключа нигде не было видно. Может, ключик от заветной дверцы висит на груди у Карабаса Барабаса? Я послушала под дверью кабинета, тихо… нет, не совсем чтобы тихо, ага, Карабас уснул, не может же храпеть компьютер. Завтра попробую выяснить, где ключ и вернуть своё добро.

— Боже, Ксения, что ты сделала с волосами? То ли женщина, то ли мальчик, не поймёшь. Зачем?! Почему ты не посоветовалась со мной?! Элегантности это тебе не прибавило.

Я слушала Долорес почти равнодушно, наплевать, у нас вместо этого теперь шарм имеется.

Мими, которой тоже было начихать на недостающую кое-кому элегантность, расцеловала меня, дала понять, что она в полном восторге и, дрожа и повизгивая, стала устраиваться у меня на коленях. Через секунду я поняла, что бедняга была рада вырваться из рук "мамочки", потому что та кипела возмущением — еще бы, личная маникюрша, вскормленная, можно сказать, лично ею, вот этими вот руками, и тоже туда же — начала хамить!

— Нет, ты только взгляни, разве это ногти?! — Долорес совала мне под нос морщинистые лапки с длинными саблевидными ногтями. Вообще то да, это уже были скорее когти, но никакого другого изъяна я в них не видела. — Эта нахалка заелась, но я поставила её на место, можешь не сомневаться. — Я и не сомневалась, а таращилась на массивный перстень с темно-зеленым камнем, казалось, палец вот-вот сломается под его тяжестью.

— Какая красивая вещь.

— Дар любви, — сказала Долорес, оставив, наконец, в покое заевшуюся маникюршу. Она вытянула вперед руку и стала разглядывать перстень точно в первый раз. — Раньше мужчины умели бросать к ногам любимых женщин сокровища, не то что нынешние… — Она замолчала, задумавшись о чем-то, а я вдруг увидела рядом не женщину, а старого уставшего Пьеро. Господи, сколько же ей лет…

— А ты почему не носишь мой презент?

Действительно, почему? Серебряная змейка, застывшая на бледно-голубом камне. Красота, но делали её не для меня, идиот-романтик, наверное, расстроился бы, увидев, кто теперь владеет его подарком. И меня отчего-то тоже расстраивала эта мысль. Долорес не понимала и требовательно смотрела на меня.

— Я буду носить, уже ношу, просто дома снимаю, — не очень-то у меня хорошо получилось, но Долорес уже рассматривала через стекло фигурки, может быть, именно мою пастушку в особенности.

— Да-а, Аркадий всё это откровенно забросил, одно время было воспрял, и вот снова стал остывать (конечно, уже совершенно холодный, взял и присвоил мою пастушку)… И вообще, возраст это такая вещь… перестаешь чего-либо хотеть, понимаешь? Раньше я с ума сходила от желаний, а теперь, теперь думаю, зачем всё было, и эти жертвы, ради чего…

Я боялась пошевелиться, вспугнуть такую Долорес, усталую и грустную. Скажу слово — створка раковины захлопнется, и я снова окажусь один на один с факиром и его дудкой.

— Когда умру, оставлю тебе Мими и этот перстень, я позабочусь… Еще не факт что ты у моего сына последняя. — Ну вот, начинается. — Ты хорошая девочка, не жадная и не злая. Ладно, мне еще в одно место нужно, пока. — Долорес неожиданно поднялась, почти выхватила у меня из рук взвизгнувшую Мими и пошла к дверям. — Не провожай.

Вот так, пришла, наговорила непонятно чего и ушла. А я отправилась собирать кукол, нам тоже пора.

Елена Петровна молча разглядывала своих новых постояльцев, и я почти перестала дышать. А вдруг они ей не понравятся, вдруг скажет — уноси это барахло обратно?

Но она сказала другое:

— Очень симпатичная публика, я даже не знаю, кто мне больше нравится. Твой Зорро мне кого-то ужасно напоминает, а уж эта… — она взяла в руки Жирафу, — твоя подруга. Да, такой штучке подавай роскошную жизнь…

— А как вы узнали? — само собой вырвалось у меня. Но Елена Петровна только рассмеялась.

— Ого, каков храбрец, — теперь настала очередь Вояки и он явно приосанился. — А это откуда? — Елена Петровна осторожно тронула меч. Я не стала рассказывать о ночной сцене с его участием, лишь объяснила, что в прошлой жизни это был нож для разрезаний бумаги и пылился в столе у Аркадия. Тут Георг решил напомнить ху из ху: он разбежался, но не запрыгнул мне на колени, а довольно ощутимо толкнул в бок и отскочил в сторону — что, получила?

— Ты что это, друг? — удивилась Елена Петровна.

— Ой, я кажется, догадалась. Я сегодня с Мими общалась, вот он и почувствовал. — Догадалась я действительно правильно, потому-то Отелло, задрав хвост, с независимым видом вышел из комнаты — обиделся.

Елена Петровна смотрела на меня непонимающе, и я объяснила — Это собачка Долорес, какая-то редкая порода.

— Да, и имя у хозяйки тоже редкое. Не помню, говорила я тебе, что я тоже знала одну Долорес… И с тех пор терпеть его не могу.

— Почему, по-моему, очень красивое имя. Я даже захотела сшить Долорес, только настоящую, гордую смелую, — у меня было такое чувство, что я уже держу эту куклу в руках.

— Ну твоя-то, может, и будет гордой и смелой, а моя была лживой жадной тварью. Она, можно сказать, убила Гришу.

Елена Петровна произнесла это таким обыкновенным будничным тоном, что я даже засомневалась — уж не ослышалась ли я. — Как это убила? Что значит убила?

— Не буквально, конечно, но я имею право так говорить. Уж не знаю, сколько там в ней было испанской крови, но золото она любила как цыганка. Знаешь, однажды она сказала мне, что я совершенно не подхожу Грише. Потом я думала что, наверное, она была права. Я слишком много отдала спорту, никогда не умела подать себя как женщина, никогда не умела носить драгоценности, ну посмотри, — Елена Петровна вытянула перед собой руки с короткими толстыми пальцами, — какие уж тут алмазы-изумруды. А она, да, умела, на ней всё смотрелось. А уж честолюбива была, молодая и рьяная… может быть, и Гриша с ней достиг бы чего-то большего, хотя нет, она его в конце концов обязательно бы загнала.

Елена Петровна загасила в пепельнице сигарету, тут же закурила следующую и замолчала. Я сидела тихо-тихо. Видно, это был такой день, про какие и говорят "однажды…", а еще Люшка, наверное, сказала бы про свою "цепочку"… Я осторожно вздохнула.

— А ведь чего я, дура, всё ему простить не могла? Ты не поверишь — кольца. — Елена Петровна усмехнулась. — Перстень был изумительный, я его как увидела, поняла — это мое, ну хоть одну единственную цацку я могу носить? Или хотя бы смотреть на неё. То есть запала я, как теперь говорят, на этот камешек, и точка, и сказала Грише — подаришь мне его на сорокалетие. Только, наверное, правильно говорят, что эту дату лучше не отмечать, несчастливая она. Короче, Гриша, похоже, тоже так решил, и дарить его мне не стал, сказал, ну какая же ты змея. Подарил ей. Я как-то сразу догадалась и испугалась ужасно, потому что только тут поняла, что у них это серьёзно. У него, по крайней мере. Да потом она еще ко мне на одной выставке подошла — улыбается сладко-сладко, ручонку так держит, что даже слепой этот перстень заметит. Я посмотрела, да… — глазки, зубки — всё блестит, играет, ну, думаю, конец мне пришёл. А оказалось, что конец пришел Грише.

Ему дали отреставрировать чудную такую вещицу, стилет, маленький, изящный, вроде дамской безделушки. Там на рукоятке камни то ли утрачены были, то ли новый хозяин захотел, чтобы они были, не знаю, но Гриша сделал просто чудо, я его еще не совсем законченным видела, но всё уже было ясно. Такая драгоценная смертельная игрушечка, его можно было на груди носить, на цепочке. Ну так вот, он пропал.

— Как это?

— А так, эта гордая испанка его самым банальным образом стырила. Как именно, сказать не могу, могу только догадываться.