Чтение онлайн

— Все должно быть о Братве? — говорит она со вздохом.

— Мы Братва, — твердо говорю я. — Это у нас в крови. Нет смысла притворяться, что жизнь включает в себя нечто большее. Да и не нужно. Братвы достаточно. Братва — это все.

Она качает головой. — Он бы тобой гордился.

— Почему-то я не думаю, что ты имеешь в виду комплимент.

В ее глазах мелькает искра сожаления. Она всегда умела скрывать свои чувства. А может, я просто не в состоянии объективно ее изучить.

Когда я смотрю на нее, я вижу только женщину, которая пела и целовала синяки Богдана, когда он был неуклюжим малышом.

Если она когда-нибудь пела мне, я не могу этого вспомнить. Я предполагаю, что отец рано положил этому конец.

— Он воспитал тебя сильным доном, — поясняет она. — И это то, что ты есть.

Что-то цепляет мое внимание. Тень в ее выражении, наклон в ее позе. — Мама, — тихо говорю я, — что ты нам не рассказываешь?

Богдан смотрит на меня с хмурым взглядом. Затем он обращает то же выражение на нее.

— Что ты имеешь в виду? Что он имеет в виду? Ты ничего не скрываешь от нас, не так ли?

Сначала она тихая. Созерцательная. Затем она поднимает взгляд с земли и встречается со мной взглядом. — Вы помните дом, в котором вы выросли, мальчики, не так ли? — она спрашивает.

— Конечно, — говорит Богдан.

Я киваю.

— Ну, в какой-то момент там были не только мы. Было время, когда мы все жили вместе. Яков и Светлана жили в одном крыле, а мы с Виталием жили в другом. У меня был ты, Исаак, — говорит она, глядя на меня. — А Максим родился через несколько месяцев. Это должны были быть одни из самых счастливых дней в моей жизни.

— Но? — Я нажимаю.

— Но обстановка в доме была напряженной. Светлана никогда не любила меня. И после того, как у нас родились сыновья, эта неприязнь только усилилась.

— Почему? — спрашивает Богдан.

— Она чувствовала, что ей нужно соревноваться со мной. Ей казалось, что ее всегда сравнивают со мной, но все эти сравнения были в ее голове. Она создала соперничество, которого не должно было быть, и, признаюсь, я сыграла ей на руку. Ее также пугали амбиции Виталия. И возмущалась, что, несмотря на то, что Яков был доном, именно твой отец пользовался мужским уважением и верностью. Достаточно сказать, что в тот момент, когда Якова похоронили, поползли слухи.

— Это древняя история, мама, — перебиваю я. — Мы все это знаем. Мы знаем, что Светлана была пустила эти слухи. Мы знаем, что она отравила Максима против Отца. Против меня. Скажи нам, чего мы не знаем.

Она делает глубокий вдох. Ее взгляд возвращается в прошлое, и она остается там надолго.

— Мне нужно кое-что сказать вам обоим. Я скрывала это от тебя достаточно долго.

Мы с Богданом ждем. В комнате тихо, но воздух словно потрескивает от электричества перед грозой.

— Эти слухи были не просто слухами, — наконец говорит она. — Они были правдой.

Я смотрю на нее. — Какая часть?

Она смотрит вниз. — У вашего дяди не было врожденного порока сердца. Это не то, что убило его. Виталий сделал.

Я сосредотачиваюсь на выражении лица Богдана. Как будто смотрю на себя. Моя собственная реакция. Шок пронзает его лицо, но его глаза выражают упрямое отрицание, которое резонирует во мне.

— Это гребаная ложь, — рявкаю я, разрывая наш свободный полукруг.

— Исаак…

— Не говори, блядь, — рычу я, возвращаясь к голосу своего дона. — Нет, если только ты не планируешь говорить разумно.

— То, что ты не хочешь в это верить, не означает, что это неправда. — Она беспомощно смотрит между нами обоими.

— Мама, это… не может быть, — вздыхает Богдан.

— Думаешь, я бы рассказала вам обоим, если бы не знала наверняка? — она спрашивает. — Я знаю много лет. Я слышала, как твой отец обсуждал это с доктором Евгением.

Доктор Евгений десятилетиями был папиным личным доктором Братвы. Они оба были толсты, как воры. Оба мужчины старой страны, упрямые, молчаливые и гордые.

Она кивает. — Ваш отец несколько месяцев отравлял Якова вместе с доктором. Они хотели, чтобы это выглядело максимально естественно, чтобы не было и речи о предательстве, когда Виталий наденет мантию дона

Мои руки сжимаются в кулаки. Мой отец был безжалостным доном. Он был холоден, расчетлив и совершенно бессовестен, когда дело касалось его врагов.

Но Яков не был врагом. Яков Воробьев был его родным братом, его доном.

Он восстал против единственного человека, которого поклялся защищать. Он восстал против плоти своей плоти, крови своей крови.

Он нарушил единственное правило.

— Верность, — говорю я.

— Что?

Я поднимаю голову. — Верность. Это была чертова вещь, которую он научил нас уважать превыше всего. — Мой голос повышается, пронизанный стальными нитями гнева.

— Без верности у вас ничего не будет, — говорит Богдан, повторяя слова, которые Отец снова и снова говорил нам во время наших тренировок.

Я смотрю на свою мать. — Ты говоришь мне, что он был величайшим лицемером. Из тех, кто открыто проповедует о верности, а затем в тени убивает собственного брата. Это то, что ты говоришь?

Она кивает, нехарактерно дрожа. — Это было частью его стратегии, — говорит она. — Кто поверит, что такой преданный человек, как Виталий, способен убить собственного брата? Но это было нечто большее. Гордость Виталия была его самым большим падением. Он считал, что он выше всего, включая собственные правила.

Я подхожу к своему столу, пытаясь побороть желание что-нибудь ударить. Что-то сломать. — Ты знала об этом много лет, — обвиняю я. — Ты узнала, когда отец был еще жив.

— Да.

— Так зачем рассказывать нам сейчас?

Богдан напрягается и вместе со мной смотрит на мать. Ее седые волосы отливают серебром в свете костра. Она выглядит старше, чем я когда-либо видел ее раньше.

— Потому что… я больше не могла хранить секреты, — признается она. — У меня их слишком много.

— Значит, теперь это наше бремя, да? — Я щелкаю. — Теперь это моя гребаная проблема?

Ее глаза становятся холодными, когда она смотрит на меня. — Ты не можешь себе представить, как это было для меня. Держу секреты твоего отца близко к сердцу. Чувствую себя обязанной быть верной мужчине, который никогда не проявлял ко мне ни минуты любви. Но что мне было делать? Он держал меня в своем рабстве с того дня, как мы поженились. Даже когда я восстала против него, мне пришлось делать это в тени, чтобы он никогда не узнал.