Чтение онлайн

Вот и В.П. Боткин утверждает, что испанцы не любят наклоняться. Но Чернышевский, подробно разбиравший произведение Боткина, был категорически не согласен с таким утверждением:

«Есть избитая фраза: „Южные народы ленивы; знойный климат расслабляет их энергию“ – это избитая фраза, и больше ничего. Пороки и добродетели не принадлежат исключительно тому или другому земному поясу».54

В.П. Боткин весьма интересно характеризует политическую жизнь Испании. Он пишет:

«Политическая Испания есть какое-то царство призраков. Здесь никак не должно принимать вещи по их именам, но всегда искать сущности под кажимостью, лицо под маскою. Сколько уже лет говорят в Европе об испанской конституции, о партиях, о журналистике, разных политических доктринах, о воле народа и т.п.; всё это слова, которые в Европе имеют известный, определенный смысл,– приложенные же к Испании, имеют свое особое значение. Прежде всего, надо убедиться в том, что массы, народ, здесь совершенно равнодушны к политическим вопросам, которых они, к тому же, нисколько не понимают. Кастильцу-простолюдину нужно работать»55.

Наверное, это так и есть. В достаточно отсталой полуфеодальной стране простой народ хорошо разбирается в своих социальных нуждах, но плохо ориентируется в политических конфликтах, больше характерных для представителей господствующих сословий.

Пишет В.П. Боткин и об истории Испании:

«Странная участь Испании! Между тем как в средние века каждая европейская нация направляет всю жизненную силу свою на образование своего единства, Испания, разобщенная семисотлетней войною с маврами, вдруг, без приготовления приводится в единство силою Карла V и Филиппа II. С обычною своею беспечностью предается она этому новому направлению, пока, наконец, в дни страданий и смут начинает припоминать о своей прежней жизни и неожиданно находит, что сохранила глубокие следы ее. Посмотрите на самое восстание 1808 года: не удивительно ли все это бессилие „совета Кастилии“, этой центральной хунты, наконец, всего того, что хотело придать этому восстанию характер общности и единства? Жизнь и сила Испании были в ее guerrillas; ее герои – всегда начальники летучих отрядов. В дни опасности другие соединяются; испанцы, напротив, раздробляются, сила их в отдельности, в одиночестве. Право, единство в Испании мне до сих пор кажется призраком. Валенсиянец говорит языком, которого андалузец не понимает; каталонец и кастилец почти имеют надобность в переводчике, интересы разделены; и как только обстоятельства становятся важными, всякий тотчас спешит разорвать связь, которая мешает, не помогая, и замедляет только свободу движений»56.

Хосе Вильегас Кордеро. Андалузский танец. 1893

А еще В.П. Боткин отмечает:

«В Испании постоянно делают и переделывают конституции – и никто в них не верит; составляют законы – и никто им не повинуется; издают прокламации – их никто не слушает; наконец, есть две Испании: одна – земля примерная, народ могущественный, героический, народ великих людей, предводимый еще более великими людьми, которые во всем успевают: это Испания журналов, ораторских и министерских речей и прокламаций; но вглядитесь пристальнее, проникните глубже, и вы ощутите тогда Испанию настоящую, Испанию разоренную, распустившуюся, без администрации, без финансов, без общественного духа. Испанию, изнуряемую постоянно внутреннею войною, усталую от всех этих дипломатических интриг, фантастических конституций»57.

В.П. Боткин никогда не был историком, но он пишет:

«Едва ли какой народ в Европе одарен этою стойкостью, этою способностью свыкаться со своим бедственным положением, как испанцы. Арабы завоевали Испанию в два года,– испанцы употребили почти 800 лет на освобождение страны своей от чуждого ига»58.

На самом деле, арабы завоевали Испанию не в два года, а в 711–718 годах. Но действительно, война с арабами (реконкиста) длилась в Испании около восьми веков: падение Гранады, последнего оплота мавров на Пиренейском полуострове, произошло 2 января 1492 года.

С этой многовековой борьбой испанцев против мавров В.П. Боткин связывает особенности менталитета испанцев. Он пишет:

«В Испании не найдете вы ничего подобного; здесь дворянин не горд и не спесив, простолюдин к нему не завистлив; между ними одно только различие – богатство, и нет никакого другого. Здесь между сословиями царствуют совершенное равенство тона и самая деликатная короткость обращения. И не только гражданин, но мужик, чернорабочий, водонос обращаются с дворянином совершенно на равной ноге. Если им открыт вход в дом испанского гранда, они пойдут туда, придут, сядут и говорят с своим благородным хозяином в тоне совершеннейшего равенства. Причина таких удивительных для нас отношений должна заключаться в самой истории Испании, и именно в том, что в Испании никогда не было плебейства, простонародья, что испанский мужик не принадлежит к племени завоеванному, а дворяне – к племени завоевательному. Новая Испания началась с изгнания мавров; только с этого времени здесь ведут свое начало права на владение землею. Но самое это изгнание показывает, что в Испании остались одни только победители»59.

Конечно, преувеличением выглядит утверждение Карла Маркса о том, что в Испании «каждый крестьянин имел над входом своей жалкой хижины высеченный на камне дворянский герб»60, но факт остается фактом: в испанском народе есть некое врожденное благородство, то есть благородство крови, и испанская честь – это не пустой звук.

Рамон Марти-и-Альсина. Развалины церкви Сант-Сепулькр. 1862

В.П. Боткин пишет:

«Причина того всеобщего уважения, которым всегда пользовалось в народе дворянство, заключалась в том, что предки его были первоначальными освободителями Испании от ига арабов. Тогда как народ занимался земледелием, дворянство билось с неверными и расширяло границы испанского христианства. Отсюда происходит почтение, оказываемое ему народом, но опять в этом почтении не было ничего подданнического, именно потому, что между дворянином и самым последним мужиком здесь не лежала бездна завоевания, как в остальной Европе, а только одна различная степень деятельности и храбрости»61.

В начале XVIII века в Испанию пришли Бурбоны – инородная династия, которую иначе как странной и не назовешь. Всё с ними было как-то не так, и сильно удивляешься, каким образом они смогли удержаться на престоле столь продолжительное время.

По этому поводу В.П. Боткин пишет:

«Бурбоны привезли с собой в Испанию очень мало ума и таланта, зато привезли они французский язык, который всего лучше мог тогда познакомить испанцев с Европой и ее движениями. С этой стороны, восшествие Бурбонов на испанский престол было для Испании действительно великим событием; этой всячески изнуренной, задыхавшейся в своем средневековом невежестве стране открыто было, наконец, окно в Европу; семя новой жизни было брошено на испанскую почву»62.

И, кстати, именно Бурбонов защищали испанцы во время наполеоновского нашествия. Карл IV был королем совершенно никчемным и слабохарактерным, и страной фактически правил любовник королевы Мануэль Годой. Потом престарелый Карл попросту «профукал» свой трон в пользу Жозефа Бонапарта (старшего брата Наполеона). А его сын, будущий Фердинанд VI, отрекся от трона вместе с отцом.

Агустин Эстеве. Портрет Мануэля Годоя. 1800-е

Обоих Бурбонов Наполеон заманил к себе в Байонну и заставил их отказаться от престола 6 мая 1808 года. Годой при этом до такой степени утратил энергию и бодрость духа, что безропотно согласился играть предназначенную ему роль. А Фердинанд обнаружил постыдную бесхарактерность, написав Наполеону письмо, полное самых унизительных изъявлений покорности.

Историк Виллиам Миллиган Слоон считает эту историю «почти сплошной летописью позора». Он писал: «Презренный характер людей, стоявших у кормила правления, казалось, совершенно подавил врожденное благородство испанского народа и заставил местную аристократию погрузиться как бы в летаргический сон»63.

Но простые испанцы восстали. Виллиам Миллиган Слоон пишет:

«Однако одиннадцатимиллионный испанский народ не был в сущности испорченым и развращенным. Пассивные от природы испанцы, скованные цепями традиций и устаревших учреждений, долгое время томились в рабстве у развращенного своего правительства. С удалением Бурбонов все прежние орудия рабства были немедленно смещены. Как сам Наполеон, так и его брат Жозеф были, без сомнения, искренне убеждены, что честная и способная администрация в современном духе не замедлит возродить в Испании порядок, промышленность, благоденствие и внутренний мир. В таком случае испанский народ не преминет восчувствовать благодарность к своим освободителям, проникнется живейшими к ним симпатиями и окажется преданным и верным союзником французского императора в борьбе против коварного и тиранического английского правительства»64.

Но всё пошло совсем не так. Потому что испанцы – патриоты. Но только тогда, когда их заденут за живое.

В.П. Боткина очень привлекали национальные черты испанцев:

«Всего более заставляет верить в будущность Испании редкий ум ее народа. Когда имеешь дело с людьми из простого народа, совершенно лишенными всякого образования, невольно изумляешься их здравому смыслу, ясному уму, легкости и свободе, с какими они объясняются»65.

Ценителю искусств Боткину очень нравилась поэтическая натура испанцев, богатство их народной поэзии, и в их психологии он подчеркивал свободу, понимаемую не только как непринужденность, но и как отсутствие европейской (цивилизованной) условности.

Так что дело тут было не в старике Карле и не в Фердинанде. Как пишет Виллиам Миллиган Слоон, «в каждом из испанских провинциальных округов пробудился восторженный местный патриотизм. Здоровая и неиспорченная испанская кровь забила горячим ключом при известии о коварстве, с которым французы обращались не только с королевским домом, но даже и с гражданами,– настоящими испанцами и испанками,– братьями и сестрами всех испанцев. Наполеон не предусмотрел возможность такого факта и уяснил ее себе лишь много лет спустя, когда его самого умудрили многие годы горького опыта. Мадридские беспорядки, подавленные Мюратом с таким страшным кровопролитием, казались тогда французскому императору единственно только желанной случайностью, благодаря которой получалась возможность сломить упорство Фердинанда; никаких дальнейших последствий он не предусматривал»66.