Чтение онлайн

— Есть еще какие-то?

— Взрыв, повстанцы, завод… Сэйнт.

— О, я смотрю, Виктория продиктовала тебе, и ты все аккуратно записала на бумажке, умница моя. Когда ты идешь к гине… к женскому доктору? Послезавтра? Хорошо. Я схожу с тобой. Не хватало еще, чтобы ребенок родился с дефектом. С куриными мозгами, к примеру.

Терри не сумела подобрать достаточно колкого ответа. Слезы ручьями полились у нее из глаз, она стала захлебываться и совсем по-детски пускать носом пузыри. Кит взял ее за обе руки, притянул к себе и обнял. Терри попыталась вырваться, но он держал крепко, достал из кармана брюк платок и стал вытирать ей заплаканные глаза, мокрые щеки и распухший нос.

— Тише, Терри, не надо плакать, это может повредить ребенку. Ложись. Тебе удобно?

— Отвратительный, мерзкий… мерзавец…

— Тсс. Тебе надо поспать.

— Ты уходишь?

— Мне тоже надо поспать, Терри. Хочу выспаться хорошенько перед работой.

— Но… почему ты не ляжешь здесь?

— Полагаю, будет гораздо лучше, если я пока посплю в спальне для гостей. Я могу не устоять перед твоими чарами, а это повредит младенцу.

Терри собралась объяснить мужу, что это не может навредить младенцу, если, конечно, они не собираются выделывать в постели акробатические кульбиты, достойные древних индийцев, но тут ребенок толкнулся у нее в животе. То были самые первые, робкие шевеления, похожие на то, как если бы ее изнутри щекотали перышком.

— Терри, в чем дело?

— Малыш толкается.

Муж не разделял ее восторгов, но просунул руку под одеяло и положил ладонь на ее округлившийся живот.

— Разве еще не слишком рано?

— Нет, уже пора. Вот, опять толкнулся, чувствуешь?

Если честно, Кит не чувствовал абсолютно ничего, кроме муторной, всепоглощающей, свинцовой усталости и довольно серьезного алкогольного опьянения. Что куда хуже, он изнемогал от жалости к себе, такой сильной и глубокой, что, не будь он мужчиной, он бы сам устроил истерику, разрыдался и начал пускать носом пузыри. А ведь завтра на работу. Им теперь понадобятся деньги, много денег на погремушки и пеленки для их с Терезой прелестного малютки. Для прелестного, славного малютки, трам-пам-пам.

Терри тоскливо подумала, что он не бросит пить, пока его разум и душу не сожрет волшебный джинн, таящийся на дне бутылки.

Кит вспомнил, что в детстве не болел ветрянкой и, если он подхватит ветрянку от вопящего, покрытого розовой пузырчатой сыпью младенца, то младенец через пару дней будет, как новенький, а счастливый папаша — едва ли, потому что ветрянка в зрелом возрасте переносится столь же скверно, как бубонная чума.

Нашел, о чем беспокоиться, ни один вирус не выживет в его насквозь проспиртованном организме, подумала Терри, закрывая глаза.

При здравом размышлении Кит счел довольно странным, что не болел ветрянкой… с другой стороны, в детстве у него не было ни секунды свободной для этой ерунды. Он был слишком занят, собирая с пола выбитые вечно пьяным папашей зубы. Еще он блестяще учился в школе. Еще — соревнования по поло. Крокет. Три раза в неделю — уроки музыки. Младшая сестра. Младший брат. Школа. Университет. Свадебный торт. Работа. Работа. Работа. Ничего. Когда отвалятся струпья, он снова вернется на работу.

Если он хоть пальцем дотронется до ребенка, я заберу малыша и уйду, думала Терри.

Кит вспомнил, как всякий раз, когда отец избивал его до такой степени, что ему требовалась медицинская помощь, родители садились в гостиной, брались за руки и в унисон напевали семейному доктору песенки о волшебных лестницах, подставляющих неуклюжему мальчику подножки, и о магических дверных косяках, у которых вырастали увесистые кулаки.

Почему его мать терпела. Терпела и молчала? Почему не ушла?

Потому что кошмарное, пьяное чудовище было ее законным мужем и отцом троих ее детей. Потому что чудовище платило по ее счетам. Потому что она обещала в горе и радости, болезни и здравии, пока смерть не разлучит их. Потому что она его любила больше жизни и больше смерти, до безумия и умопомрачения, любила… любила, вот умора!

«Неужели я его больше не люблю», — подумала Терри.

«Неужели я все еще люблю ее», — подумал Кит.

И в этот самый миг он почувствовал застенчивый плеск, словно пугливая золотая рыбка коснулась ладони. Его ребенок. Ее ребенок. Их ребенок.

Причитающееся.

Но то были сантименты, а пока Копилка приветствовала вернувшегося из затянувшихся странствий хозяина голодным урчанием.

— Ох, уймись, ненасытная утроба, — прошептал Кит, входя в здание в сопровождении охранников, секретарей и помощников.

Девочка не теряла времени зря, а изыскивала новые способы питания, раз уж хозяин по своей сумасбродной прихоти лишил ее возможности лакомиться свежими трупами самоубийц. За три месяца его отсутствия в здании были зафиксированы шесть сердечных приступов со смертельным исходом, двое незадачливых влюбленных насмерть отравились несвежими мидиями, празднуя помолвку в ресторане; уборщик сломал шею, поскользнувшись на вымытом им же полу; на посту застрелился сотрудник службы безопасности — семейные неурядицы.

— Зачем это тебе, моя гордая красавица. Зачем ты убиваешь людей.

— Затем, что я еще маленькая, мне надо хорошо питаться, чтобы я могла расти.

— Но это невозможно! Здания не растут! И не разговаривают!

— Обычные здания. А я — самое необыкновенное здание на свете! Ты сам это знаешь. И прекрати говорить со мной вслух. Окружающие начинают сомневаться в твоем здравом рассудке.

Украдкой Кит огляделся по сторонам. И впрямь, охранники, секретари и помощники взирали на него с малость вытянувшимися лицами. И Ричард.

— Я здоров, огромное спасибо, — громко и раздельно сказал Кит, входя в лифт.

Впрочем, ему было не до косых взглядов окружающих. Предыдущие три часа он провел на зеленой лужайке своего сада, позируя на фоне фамильного особняка, отвечая на вопросы четырех сотен репортеров — в основном, касательно своего пребывания в плену. Из-за этого он изрядно утомился, а ведь еще не приступал к работе!

— Кит, — сказал Ричард, когда их делегация прибыла в офис, — наши сотрудники захотят посмотреть на тебя, убедиться, что ты жив и здоров. Я собрал их в конференц-зале, выступишь с коротенькой речью, как?

Киту пришлось идти в конференц-зал, где уже собралось восемьсот человек сотрудников головного офиса. Скрепя сердце, их милость взошел на сцену и привычно подождал, пока прогремит взрыв, обрушатся стены и потолок. Вроде обошлось. Какое облечение.

— Здравствуйте, джентльмены… и дамы из Секретариата. Что могу сказать. Я вернулся, продолжаем работать в прежнем режиме. И, как говорит мой зять, все живы, здоровы, после ужина получат свои шоколадки.

— Шоколадки, наконец-то, — радостно защебетал Секретариат.