Байки забытых дорог
Шрифт:
– Где я? – спросила дрожащим голосом. – Впрочем, неважно…. Ты, мальчик, Антона обязательно найди. Он где-то рядом, люди говорят…. В моём рюкзаке тетрадка лежит, а в неё переписан рассказ одного испанца. Правда там всё, в рассказе…. Ты, мальчик, когда Антона найдёшь, то покажи ему эту тетрадь. И у нас с ним должно всё закончиться также. Ведь, начиналось-то, как и там, одинаково.…Найди его, мальчик, пожалуйста! Покажи Антону тетрадку…, – и опять впала в беспамятство, глаза закатились, капельки пота выступили на лбу.
– И кого, интересно, она «мальчиком» обозвала? – искренне возмутился Серый. – Да, меня даже «Ванькины дети» уважают и держат за авторитета! Мартышка неразумная, университетская, одно слово…
Он нашёл на узкой полочке, что висела над обеденным столом, пачку анальгина. На упаковке, правда, стоял тёмно-фиолетовый штампик, мол: – «Годен до 20.10.78.». Но других лекарств под рукой не было, поэтому Серый растолок две таблетки в порошок, разбавил его остатками изыскательского спирта и с чайной ложечки – минут за десять – скормил барышне данную лечебную смесь. Блондинка сразу же успокоилась, перестала мотать головой и уснула. Даже принялась – во сне – лукаво улыбаться и строить уморительные рожицы…
Серый нашёл в дамском несерьёзном рюкзачке потрёпанную тетрадку, раскрыл её и принялся старательно изучать текст, мол, вдруг, что и прояснится.
Надо вам сказать, мои дорогие читатели и читательницы, что в те дремучие Времена ещё не было в природе таких полезных вещей, как: «ксерокс», «компьютер», «Интернет» и «сканер». Читала, к примеру, трепетная девица интересный текст, набранный на печатной машинке, (который, к тому же, надо было возвращать через сутки другие), и, допустим, что этот текст ей нравился. Что тогда делала означенная девица? Брала чистую тетрадь, купленную за сорок восемь копеек, и переписывала туда понравившийся текст. Вот, и в данном случае наблюдалась та же история: тетрадка – от корки до корки – была исписана убористым и аккуратным почерком.
Стал Серый читать и сразу же несказанно удивился. Почему – удивился? Об этом чуть позже…. А пока привожу текст дословно.
Джон стоял на краю гигантской тёмно-бордовой скалы, гордо нависающей над каньоном Большого Колорадо, красивейшей горной страны Северной Америки. Таинственные голубые дали, бездонное синее небо над головой, пугающий чёрный Провал под ногами, белый-белый искрящийся снег вокруг. Всё это завораживало до безумия. Глаза юноши наполнились слезами, губы – непроизвольно – приоткрылись…
– Лузеру – саечка! – раздался звонкий голос.
Горячие девичьи пальчики резко, но – одновременно – и нежно, коснулись нижней челюсти Джона. В ту же секунду крепкие белоснежные зубы молодого человека громко цокнули друг о друга, имеется в виду – «верхние о нижние». Рядом раздался громкий и заливистый смех. Чуткое горное эхо нежно разделило этот смех на части, многократно умножило, превращая его в чудное пение неведомых могучих колоколов, сопровождаемое неистовой подпевкой миллионов крошечных серебряных колокольчиков…
Джон, конечно же, не обиделся: это всего лишь Беки, веселится, как и всегда. Как, вообще, можно было обижаться на такую девушку? Озорные голубые глаза, длинные, блестящие на солнце каштановые волосы, ну, и всё остальное….
Тем более, что неделю назад Джон Тревол сделал Бекки Смит – в присутствии уважаемых свидетелей – вполне недвусмысленное предложение, на которое вышеозначенная Бекки дала самый недвусмысленный и, безусловно, положительный ответ, подкреплённый самым недвусмысленным и жарким поцелуем. Что же вам ещё, непонятливые мои?
На следующее утро Джон бодро шагал в сторону железнодорожной станции. Необходимо было встретить с Еженедельного Трансконтинентального груз хитрого французского медного припоя. Разве я вам ещё не сказал, что Джон Тревол работал помощником кузнеца, а сама кузница квартировала в славном городишке Вест-Хем? Вот, говорю…
Утро выдалось славным, безветренным и солнечным. В кронах деревьев звонко цокали рыжие белки, в кустах орешника звонко чирикали какие-то мелкие пичуги. Дорогу к станции пересекал бодрый ручей, в котором – так же бодро – плескалась крупная форель. Джон не смог удержаться от соблазна: срезал охотничьим ножом гибкий ореховый прут, достал из внутреннего кармана пиджака дощечку с заранее намотанной на неё готовой снастью, и – примерно через час – пяток крупных форелей уже неистово дергались на кукане, опущенном всё в тот же ручей.
– Заберу на обратном пути, – решил наш герой.
А, вот, к приходу поезда Джон безнадёжно опоздал. Взобрался на Привокзальный холм, а Еженедельный Транснациональный уже отходит…
С холма – вся станция как на ладони. Хромой Хэнк тащит куда-то клетку с бойцовыми гусями, миссис Нэддинг племяшку, с поезда встреченную, ведёт за руку. А это – кто?
– Господи Всемогущий! – ошарашено пробормотал Джон. – Это же моя Беки! Идёт себе рядом с каким-то квадратным щёголем в чёрном цилиндре, держит его за руку, взволнованно щебечет о чём-то…. Святые Угодники, да она же его целует в щёку!
Здесь-то, вот, шторка у Джона и упала…. Поскрипел он на холме зубами немного – часик-другой. А потом – от полной безысходности – отправился на железнодорожную станцию. Там он отважно – до поросячьего визга – нарезался кукурузным контрабандным виски, да и сел в первый проходящий поезд…. Поезду-то что? Постоял на станции минут двадцать-тридцать, попыхтел хмуро и недовольно, да и умчал нового пассажира куда-то – в безумную даль…
Прошло – без малого – три года. На берегу безбрежного Атлантического океана стоял молодой католический священник – отец Джон – и размышлял о всяких разных разностях. Размышлять – для католических священников – дело куда как полезное…
Допустим, что вы пришли на морской берег. Просто так пришли, без всякой конкретной цели, для оздоровительного променада. Например, на пляж славного Майами, или, допустим, какой-нибудь там провинциальной Ниццы. Подошли к береговой линии и задумчиво глядите себе под ноги, а затем медленно поднимите голову…. В этом случае перед вашим взором последовательно промелькнёт череда следующих непритязательных картинок. Песок, песок, море, море, линия горизонта, небо, небо, небо.…Но так бывает далеко не везде и не всегда. Например, на набережной городка Сан-Анхелино, во второй декаде июня, при полном безветрии, на рассвете – между шестью и семью утренними часами – череда картинок будет иной. Песок, песок, море, море…. А, может, уже небо? Точно, небо! Может, всё-таки, море? Море, небо, море…. И, никаких тебе фокусов! Просто море и небо совершенно одинакового, ярко-бирюзового цвета, линия горизонта полностью отсутствует, небо и море сливаются в нечто Единое, Неразделимое и Неразгаданное…. Ничего прекрасней нет – на Белом свете! Если вы еще не наблюдали этого чуда, то вы – настоящий счастливчик, у вас впереди первое, ни с чем несравнимое свидание с ним.…Ну, а тот, кто уже стал свидетелем Непознанного, покидает сей блаженный берег только по крайней необходимости, или же – по зову сил Высших…
Вот, примерно такие мысли лениво копошились у Джона в голове. Ведь, общеизвестно, что на рассвете всегда тянет слегка пофилософствовать…
Сан-Анхелино, наконец, проснулся. Многочисленные женщины и мужчины заторопились куда-то по узким, мощеным диким необработанным камнем улицам. Кто-то по важным делам, но большинство просто так – ради утреннего променада – пока не наступил полуденный зной, а, следовательно, и сиеста – в спасительной тени…
В крохотную бухту, надсадно подавая хриплые гудки, ввалился грузный лесовоз «Святой Августин», оставляя за собой мазутные пятна и устойчивый запах керосина.
Оранжевое, все еще утреннее, и поэтому не особенно злобное солнышко, выглянуло из-за апельсиновой рощи, что уютно расположилась прямо за спиной у Джона. Оптический обман тут же приказал долго жить, меняя цвета и перспективы. И, вот, нежно-зеленое море уже было безжалостно разлучено с голубовато-лазурным небом: будто бы кто-то торопливо провел по прекрасному полотну тупым ножом, оставляя – где-то в немыслимой дали грубый шрам – линию горизонта. Нежное прохладное утро тихо и незаметно скончалось, родился безжалостный – в своей грядущей жаре – новый тропический день…
Отец Джон, наконец-таки, очнулся от философских дум. Пришла пора подумать и о делах насущных…. Примерно через час ему предстояло совершить Обряд Венчания. Ещё с вечера мулатка-посыльная предупредила, что часам к десяти утра пожалует пара брачующихся. По её словам – американцы.
Старенькая церковь, прохладный зал, забитый скамьями, грубо сколоченными из пальмовой древесины, перед священником неподвижно застыла странная пара. Хотя – под тропическими созвездиями – всё немного странное….
Жених – шкаф квадратный – в классической американской тройке, с чёрным цилиндром на голове. Невеста – невысокая стройная фигурка в чём-то неприметном и скромном, лицо скрыто за тёмной вуалью.
Привычно, не запнувшись ни разу, отец Джон довёл обряд до установленного Свыше финала:
– Если, кто-либо из здесь присутствующих, знает причину, по которой этот брак не может быть заключён, то пусть встанет и громко сообщит нам об этой причине!
В храме повисла чуткая тишина, через минуту разрезаемая на части звонким девичьим голосом:
– Я знаю непреодолимую причину, не позволяющую этому браку быть заключенным! В соответствии со всеми правилами и канонами, установленными нашим Создателем!
К своему громадному удивлению – и отец Джон, и немногочисленные свидетели этой церемонии – вдруг, поняли, что это говорит сама невеста. А девушка, тем временем, продолжала:
– Этот человек – мой двоюродный брат! И поэтому я – отменяю эту дурацкую свадьбу!
Вуаль отлетела далеко в сторону: озорные голубые глаза, длинные, блестящие – даже в полумраке церковного зала – каштановые волосы…
Глаза священника округлились в нешуточном изумлении, губы – непроизвольно – приоткрылись…. Горячие девичьи пальчики резко, но – одновременно – и нежно, коснулись нижней челюсти отца Джона. В ту же секунду крепкие белоснежные зубы ревнивца громко цокнули друг о друга, имеется в виду – «верхние о нижние». Рядом раздался негромкий смех, и прозвучала сакраментальная фраза:
– Лузеру – саечка!
Занавес, господа мои. Занавес!
Вот, такой был текст.
– Ну, и что теперь прикажете делать? – засомневался Серый, уже зная – в глубине души – чёткий ответ.
А за окошком – тем временем – уже серело, наступило утро, приболевшая блондинка похрапывала рядом.
Серый подпёр полешком дверь, да и припустил, что было духу, по направлению к резиденции отца Порфирия. Вдруг, у него чего полезного найдётся? Рация, там, или лекарства какие?
Прибежал, язык вывалив на сторону, а батюшка – в парнике – с дынями своими тетёшкается. Рассказал Серый ему всё, тетрадь показал. Порфирий только тетрадку раскрыл, так сразу же в лице изменился, видимо, почерк знакомый опознал…
Что тут началось – словами не передать. Батюшка сгрёб в сумку всякие лекарства, подвернувшиеся под руку, и как был – босиком – побежал к той блондинке. А, обернувшись, прокричал напоследок:
– Ты же, отрок божий, так тебя растак! Дуй на Апрельский! И чтобы врач, так его растак, был через пять часов! Хоть – на вертолёте, хоть – на вездеходе…. Если что не так будет, то весь посёлок взорву, так его растак! Мать вашу, девственницу непорочную…
– А ещё поп называется! – обиделся Серый. – Морда наглая! Ругаться мы и сами горазды, тоже мне…
Закончилось же всё хорошо: и вертолёт с врачом успел вовремя, и девушка – её Ольгой звали – выздоровела, и отец Порфирий, схиму отринув, опять стал Антоном и женился на Ольге…
К тому времени Серый уже уехал с Чукотки – домой. О последующих событиях ему потом Вырвиглаз с Обезьяном письмо написали совместное, и в посылку вложили сверху. А в посылке наличествовали пять пузатых медицинских грелок с «неглом» – пивом чукотским, иссиня-чёрным….
А теперь о том, почему же Серому было так удивительно – читать рассказ испанского писателя. Только потому, что данный рассказ он сам и написал.
Ещё на первом курсе Сергей вступил в студенческий литературный клуб, где и кропал, без претензий на славу, всякую непритязательную прозу. Только – под псевдонимом. Вдруг, братья-гусары засмеют? В морду лезть сразу, или – на дуэль вызывать? Вот, и псевдоним придумал себе. Мол, Андрес Буэнвентура-и-Гарсия…
Так что, братья и сёстры, вы пишите, вы пишите – вам зачтётся.…Вдруг, писанина эта – бесполезная на первый взгляд – кому-то, и впрямь, реально поможет?
Байка семнадцатая
Путь домой
Певек, дождливое раннее утро. Серое такое, хамское, ни чем непримечательное. В судоремонтном доке они – по совету Вырвиглаза – затоварились чёрным чукотским «неглом», и поспешили в аэропорт.
Рейс: – «Певек – Москва». В просторном салоне ТУ-154 присутствовали только питерские студенты, да ещё чукча средних лет – как выяснилось при знакомстве – знаменитый чукотский писатель, лауреат многочисленных премий. Хоть и заслуженный лауреат, только с чёрными зубами. Видимо, от регулярного употребления крепкого чайфира…
Прилетев в Москву, они проследовали на Ленинградский вокзал. До нужного поезда оставалось ещё часов пять. Жрать хотелось – просто ужасно. Деньги немалые оттягивали карманы, да и в рюкзаках завалялось по несколько толстых пачек, но идти в местные привокзальные шалманы что-то не тянуло. Дорогущими и неприятными они были какими-то, левыми, одним словом…
Студенты-практиканты, не сговариваясь, направились в конец самого дальнего перрона. На пустых деревянных ящиках – по устоявшейся чукотской привычке – расстелили газету «Правда Певека». Нарезали хлебушек, вскрыли банки с тушёнкой и «Завтраком туриста», разлили чукотский «негл» по сувенирным кружкам, купленным в привокзальном киоске. На кружках, естественно, красовались башни московского Кремля, украшенные пятиконечными рубиновыми звёздами…
В самый разгар трапезы к богато накрытым ящикам подошла старушка– нищенка: слёзно, Бога – через каждое второе слово – поминая, попросила хлебную корочку. Михась – добрая деревенская душа – протянул бабушке бутерброд, то бишь, кусок хлеба с толстенным слоем тушёнки. Старушка неожиданно обиделась, в сердцах плюнула и, грязно матерясь, ушла…
Вскоре к месту конфликта прибыли два широкоплечих облома, у одного в руках наблюдалась толстенная доска, у другого – нож-выкидуха.
– Что это вы, гниды, обижаете бабушек убогих? – ласково спросил тот, что с доской. – Заплатить теперь, народы, придётся за обиду нанесённую. По сотке с каждого.