Байки забытых дорог
Шрифт:
Так продолжалось четверо суток – рыба не клевала, мороз зверствовал, печка дымила…
На пятый день Гарик затосковал окончательно и на рыбалку не пошёл, уселся возле печи и принялся вырезать из сучковатого полена – старым и тупым топором – деревянную ложку. А Серый и Генка не сдавались, проводя на льду всё световое время.
На шестые сутки произошли два важных события. Во-первых, Серый поймал приличного гольца – под два килограмма, а Банкин выхватил из лунки семисотграммового окуня. Во-вторых, у Гарика сломалась (в черенке) почти готовая ложка. Он, естественно, расстроился, но не угомонился, и на следующее утро взялся за изготовление новой. И вырезал-таки до конца рыбалки! Знатная вещь получилась….
А в последний день, покончив с ложкой, Гарик вновь вышел на лёд и поймал отличного налима.
– Вот, оно как! – радовался добросердечный Банкин. – Теперь у каждого образовалось по рыбине! Причём, добытой по-честному, без дураков…
В назначенный час они выбрались на дорогу, машина уже ждала.
– Ну, что, бедолаги, поймали рыбки-то? – спросил Серёгин папаня, насмешливо поглядывая на похудевшие физиономии авантюристов. – Устали, небось? Замёрзли, как собаки бездомные? Проклинаете, наверное, свою несусветную глупость?
– Да, что вы, дядя Серёжа! – бодро ответил Банкин. – Классная получилась рыбалка! Отлично отдохнули! И рыбы поймали – нам хватит вполне. Больше и не надо.
– Действительно, здорово прогулялись! – поддержал приятеля Гарик. – Куда лучше, чем на горячем черноморском пляже – пузом кверху – валяться бестолково…
Серый, и вовсе, промолчал, лишь головой покивал, соглашаясь с друзьями.
По возвращению домой продрогшие рыбаки отправились в баню.
– Удовольствие неописуемое! – через час объявил Серый. – Стоило, право, десять дней мёрзнуть по полной программе, чтобы потом завалиться в баньку, протопленную на совесть.
Парились от души: парная – снег – парная – снег.…Так поддавали, что местные матёрые мужики с полка слетали, матерясь сквозь зубы.
Допарились до «пятнистого» состояния. Для тех, кто не в курсе: на Чукотке прекращают париться только тогда, когда всё тело становится ярко-малиновым и равномерно покрывается мелкими белыми пятнами. При этом кожа уже перестаёт воспринимать температуру: становишься под ледяную воду, или, наоборот, под крутой кипяток, чувствуешь, что вода течёт по телу, а, вот, какая она – горячая, тёплая или холодная – не можешь разобрать…
– Интересно даже, – задумался Гарик. – А, если бы, мы двадцать дней просидели на морозе? Тогда, что же, потом в бане поймали бы двойной кайф? Или, как?
После бани они приготовили пойманную рыбу: из окуня и налима сварили уху, а гольца зажарили. Сели за стол и – под водочку, в полной тишине – умяли ту рыбу, будто бы соблюдая какой-то обряд.
А ложку деревянную, вырезанную из берёзового сучковатого полена, Гарик до сих пор хранит – как реликвию бесценную…
Сергею же после этой рыбалки начали сниться сны странные, нездешние: побережье Карибского моря, вечнозелёные тропические острова, какое-то горное ущелье, заполненное серо-жёлтым дымом.
Примерно через полторы недели, и вовсе, странный рассказ – словно бы сам собой – написался…
Байка девятнадцатая
Неожиданный рассказ – «Жёлтая роза в её волосах»
Вступительные экзамены в театральный ВУЗ. В этот раз надо было что-то читать. То ли стихи, то ли прозу. Главное, что не басню. С баснями у Егора никогда не ладилось…. А всё остальное, что же, не страшно.
Страшно, что уже нельзя ничего изменить. Ничего и никогда. Безвозвратно и навсегда…
Тёмный коридор, жёлтая старинная дверь, позеленевшая от времени медная изогнутая ручка. Необъятный гулкий зал, в самом его конце располагался стол Приёмной комиссии. Седой Мэтр, прославленный чем-то давно и прочно позабытым. Справа от него – молоденькая актриса, звезда новомодных телесериалов. Рядом – ещё какие-то, смутно узнаваемые, известные и публичные.
– Ну-с, молодой человек, просим, зачитывайте!
«Просите? Ну, что же, ладно…».
Егор сглотнул предательскую слюну, и, глядя безразлично и отрешённо куда-то поверх голов важных и знаменитых, начал:
Жёлтое солнце в её волосах.Утро – над быстрой рекой.И о безумных и радостных снахВетер поёт молодой.Жёлтое солнце в её волосах.Жаркий полуденный зной.И о мечтах, что сгорели в кострах,Ворон кричит надо мной.Синее море, жёлтый песок.Парус вдали – одинок.Ветер волну победить не смог,И загрустил, занемог.Жёлтая роза в её волосах.Кладбище. Звёздная ночь.И бригантина – на всех парусах —Мчится от берега прочь.Камень коварен. Камень жесток.И, словно в страшных снах,Маленький, хрупкий, жёлтый цветок,Плачет в её волосах….Он читал, говорил, рассказывал – чётко и размеренно, как автомат.
Или – как испорченный магнитофон?
Пять минут, десять, двадцать, тридцать, сорок….
О чём?
О былой любви, ушедшей навсегда. Об удачах, обернувшихся позором. О несбывшихся мечтах и вещих снах, оказавшихся пошлым обманом.…
В старинном гулком зале звучал только его голос, все остальные звуки умерли. Члены Приёмной комиссии замерли в каких-то нелепых позах, внимая, словно бы во сне, безграничной юношеской тоске, и чему-то ещё – страшному и жёлтому. Тому, что не поддаётся объяснению словами человеческого языка.…
Но вот Егор замолчал.
Нет, не потому, что стихотворение закончилось.
У этого стихотворения не было – ни конца, ни начала.
Он мог бы ещё говорить час, сутки, год, век…
Просто – уже нельзя было ничего изменить. Ничего и никогда. Безвозвратно и навсегда….
Его голос затих, а тишина осталась. Она ещё звенела и жила секунд тридцать-сорок. Потом послышались громкие и протяжные всхлипы. Это молоденькая актриса – звезда новомодных телесериалов – рыдала, словно годовалый ребёнок, роняя крупные, похожие на искусственные японские жемчужины, слёзы.
– Извините, но она, что же…, умерла? – чуть слышно спросил Седой Мэтр.
– Нет, она жива. Просто, неделю назад вышла замуж. Не за меня, – ответ был безразличен и холоден, как тысячелетние льды Антарктиды, спящие на глубине трёх, а то и четырёх километров….
– Извините меня, господа! – Егор резко развернулся и – на негнущихся ногах, неуклюже, словно бы загребая невидимый снег – пошёл к выходу.
Чёрные ступени, занозистые перила. Тяжёлая неподдающаяся дверь. Серая улица. Слякоть, желтые тусклые фонари. Холодный ветер, гонящий по улице пёстрый бумажный мусор….