Чтение онлайн

– Ладно, – проговорил помощник с оскорбленным видом, – я вижу, здесь не уважают тысячелетнего наследия Поднебесной…

– Хватит болтать, будь любезен, излагай самую суть!

Тон у Загорского сделался совершенно непререкаемым, и Ганцзалин все-таки вынужден был начать говорить. Из его речи стало ясно, что он воспользовался моментом, который сам же и создал и благополучно вошел в доверие к Бертильону, обожающему все китайское. Разумеется, в Париже есть китайцы и помимо Ганцзалина, но китайцев образованных и при этом еще и говорящих по-французски – кот наплакал. Помощник Загорского представился мастером китайской каллиграфии, чем привел старого криминалиста в настоящий экстаз, потому что тот давно хотел узнать о потаенном, мистическом смысле некоторых китайских иероглифов. С каллиграфии они плавно перешли на изобразительное искусство, а оттуда – на похищение «Джоконды». Тут Бертильон не преминул похвастаться, что он – самый известный французский криминалист, который как раз эту самую «Джоконду» и разыскивает. Подхлестывая старого криминалиста неумеренными комплиментами и хитроумными вопросами, китайцу в конце концов удалось вывести его на разговор об отпечатках пальцев на злосчастном защитном коробе.

В разговоре с Бертильоном Ганцзалин ненароком заметил, что знакомый журналист рассказал ему следующую историю. Якобы отпечатки пальцев преступника, укравшего «Джоконду», попали к какому-то полицейскому детективу и тот заявил, что они не совпадают с отпечатками ни одного из постоянных сотрудников Лувра. При этом – тут Ганцзалин сделал многозначительную паузу – стало известно, что у сотрудников Лувра отпечатки не собирали. После этого отпечатки на коробе и вовсе затерли. Получается, что детектив соврал, и полиция сама делает все, чтобы картина так и не была найдена.

– И как понравилась твоя история нашему достопочтенному эксперту? – полюбопытствовал Загорский.

– Он смутился, – отвечал Ганцзалин.

– Смутился? – удивился Нестор Васильевич. – Ты уверен, что правильно истолковал его настроение? Не испугался, а именно смутился?

Помощник был непреклонен: да, именно смутился. Как будто его застукали за чем-то не совсем приличным.

– Он сказал, что дело тут не во вранье. Просто полицейский, который занимался отпечатками, знал, что дактилоскопия – метод сомнительный и не имеющий твердых научных оснований. Зная это, он не был внимателен к отпечаткам и так вышло, что они затерлись. Чтобы не получить взыскания от начальства, он решил сказать, что отпечатки на коробе не совпали с отпечатками сотрудников музея. Но он не знал, что у сотрудников отпечатки не снимались.

– Вот, значит, какова версия Бертильона, – задумчиво проговорил Загорский. – Что ж, это похоже на правду. Особенно если учесть, что он, действительно, с одной стороны, не верит в дактилоскопию, с другой – ревнует ее к своему бертильонажу. В самом деле, бертильоновские измерения – дело долгое и непростое. К тому же преступник не оставляет на месте преступления свои антропометрические данные, а вот отпечатки пальцев – почти всегда. Если дактилоскопия окажется эффективнее бертильонажа, на что тогда, спрашивается, наш дорогой криминалист потратил всю свою жизнь? В конце концов, Бертильон решил попросту манкировать этой самой дактилоскопией. Для чего и стер отпечатки, а, чтобы его не трогали, заявил, что с отпечатками постоянных сотрудников Лувра они не совпадают, не учтя, что их подвергли только антропометрическим измерениям, но отпечатки пальцев у них так и не сняли.

Китаец, который внимательно слушал господина, согласно кивнул головой. Он тоже считает, что Бертильон – человек болезненно самолюбивый, однако сообщником похитителя он не был и преступлений не совершал.

– А вот тут ты неправ, – неожиданно заметил действительный статский советник. – Судя по тому, что мы знаем, Бертильон все-таки совершил преступление, но преступление это – не уголовное, а должностное. Сознательно или случайно он утерял важнейшую улику, но начальству об этом не сообщил.

– И что мы теперь будем делать? Доложим префекту? – лицо Ганцзалина было неподвижно, как физиономия каменного архата.

После небольшого раздумья Нестор Васильевич покачал головой. Пожалуй, не стоит – в конце концов, он ведь не со зла так поступил, а просто от болезненного самолюбия. Между нами говоря, Бертильон так много сделал для криминалистики, что вполне можно простить ему небольшую шалость с отпечатками пальцев.

Помощник снова кивнул: с Бертильоном все более-менее ясно, но что они будут делать дальше?

– Дальше… – человеку, незнакомому с действительным статским советником, могло показаться, что он на краткий миг смутился, чего, разумеется, никак не могло быть. – Дальше я должен зайти по одному адресу и кое с кем побеседовать.

На лице Ганцзалина загуляла хитрая улыбка. Он, кажется, догадывается, с кем намерен повидаться его превосходительство… Загорский посмотрел на него весьма холодно.

– Я поражен твоей проницательностью, – сказал он сухо, – однако советую все твои догадки оставить при себе.

При этих словах китаец скорчил рожу, точное значение которой, вероятно, затруднился бы определить даже он сам. Нестор Васильевич бросил взгляд по сторонам и заметил стоящую неподалеку пустую деревянную скамейку с выгнутыми ножками.

– Сядь там и жди меня, – велел он. – Я недолго. И вот еще что. Пока я буду отсутствовать, будь любезен, не затевай шуры-муры с барышнями.

– А с замужними дамами можно? – с надеждой спросил помощник.

Господин поглядел на него укоризненно. Благородный муж не ведет себя, как мартовский кот. Благородный муж следует ритуалу-ли и воспитывает волю.

С этими словами он решительно двинулся к трехэтажному дому в бордовых тонах.

– Этот ваш благородный муж просто дурак, – пробурчал вслед ему Ганцзалин, но так тихо, что Загорский ничего не услышал.

Тут следует сказать, что грядущая встреча изрядно волновала действительного статского советника. И что бы там ни говорил Ганцзалин, для этого были некоторые основания. Загорский еще не знал, какую выберет тактику для встречи с той, с которой не виделся… сколько же лет он с ней не виделся? Неважно, достаточно давно, чтобы сейчас волноваться, как мальчишка.

Он поднялся по лестнице на второй этаж, постоял несколько секунд перед монументальной дубовой дверью, не решаясь покрутить ручку звонка. Он почти желал, чтобы ее не оказалось дома, но знал, что она ждет его – еще вчера вечером он отбил ей телеграмму. Чего он так волнуется, они ведь, в сущности, почти чужие люди? Почти, если не считать одной малости…

Он так и не позвонил, она открыла сама, первая. Синие, как небо, смеющиеся глаза, каштановые, почти золотые под солнцем волосы, алые губы, маленький, чуть курносый нос. Воплощенное очарование: если бы лисы-оборотни существовали на самом деле, наверное, такой облик они бы принимали, чтобы соблазнять сынов человеческих.

– Ну, наконец-то, – сказала она лукаво, – блудный муж все-таки явился к жене, за долгие годы его отсутствия проплакавшей все глаза!

– Здравствуй, Ёсико, – сказал он, и только тут сообразил, что явился, как деревенщина, с пустыми руками – ни букета роз, ни даже бутылки вина. А этот мерзавец Ганцзалин, который все, конечно, знал, даже не подсказал ему!

– Разумеется, я бы обиделась, – сказала она, словно все мысли его были написаны у него на лице. – Обиделась бы, если бы не знала тебя столько лет. Но ничего, в конце концов, я ведь эмансипэ, так что все подготовила сама – и цветы, и вино.