Чтение онлайн

– Это необязательно, у нас ведь деловая встреча, – сорвалось у него с губ, и он тут же мысленно выругал себя: да что с ним творится такое, в самом-то деле?

Они говорили по-французски – за двадцать лет он так и не удосужился всерьез заняться японским, а она не выучила русский. Может быть, это было и хорошо: французский с его легкостью позволял не относиться к делу слишком уж серьезно, он позволял не разговаривать, а щебетать.

Под ее слегка насмешливым взглядом он, наконец, переступил порог.

– Очаровательная квартира, – сказал он, не успев даже толком оглядеться.

Квартира, действительно, была очаровательной, но разве что на азиатский вкус. Японские пейзажи по стенам, ниша-токонома, мягкие татами на полу – европеец тут должен был чувствовать себя скорее неуютно.

– Скучаешь по Японии? – кажется, сегодня действительный статский советник бил рекорды бестактности и неуклюжести. В самом деле, ему-то какое дело до того, скучает она по родине или нет? В Японии она считала себя европеянкой, а в Европе, судя по всему, проснулась ее японская половина. Как бы там ни было, это все – исключительно ее личное дело.

– Скучаю ли я по Японии? – удивилась Ёсико. Потом оглянулась назад и засмеялась. – Понимаю, тебя смутила гостиная. Но ты просто не видел моего будуара, это прибежище настоящей француженки. Если хочешь, покажу.

– Спасибо, может быть, позже, – смущенно пробормотал он.

– Ну, конечно, позже, дело – прежде всего, – согласилась она.

Она принесла низкий столик, поставила его на татами. Спустя несколько мгновений на столике уже стояла бутылка вина, фрукты в вазе и легчайшие, как воздух, облачные меренги. Они опустились на татами, она – изящно, он – несколько неуклюже, не так от отсутствия практики, как от смущения, которое его никак не оставляло. Да что же это, такое, в самом-то деле, рассердился он наконец. Конечно, Ёсико – внучка горного отшельника-ямабуси, и владеет кое-какими тайными методами, но методы ее на него не действуют.

«Ты уверен? – глубоким баритоном спросил его невесть откуда взявшийся внутренний голос. – Что означает весь этот ваш брак с Ёсико, если не хитрое и вполне удавшееся колдовство? Ни одна женщина ни до, ни после так и не смогла стать твоей женой, а у нее это вышло так легко и естественно, как будто это было назначено самой судьбой».

«Это ничего не значит, – отвечал он нахальному баритону, – наш брак – фиктивный».

«Однако документы о браке вполне настоящие, – возразил баритон. – Да и сейчас ты приехал к ней, как к законной супруге, чтобы устроить кое-какие общие дела».

И в самом деле, Ёсико была его законной женой. Они не виделись много лет, но, как и положено благонамеренным супругам, разлученным прихотью капризной судьбы, состояли в приличествующей переписке. Она поздравляла его с днем ангела, он ее – с днем рождения: дело в том, что Ёсико своего ангела не имела, так как не была крещена и вообще, кажется, не исповедовала ни одну известную религию. От нее к нему приходили рождественские открытки, от него к ней – поздравления с о-сёгацу, японским Новым годом. И оба исправно слали друг другу поздравления с днем бракосочетания.

«Мой любезный супруг», – начинала она свои к нему письма. «Любезнейшая моя супруга…» – неизменно отвечал он ей на это. Любой посторонний человек, попади ему в руки их переписка, непременно решил бы, что перед ним что-то вроде гоголевских старосветских помещиков, эдакие русско-японские Филемон и Бавкида. Впрочем, при ближайшем рассмотрении стало бы ясно, что дело обстоит далеко не так ясно: в простодушных на вид письмах Ёсико сквозила тонкая насмешка, которая немного ранила Нестора Васильевича, но которую он ухитрялся обходить с деликатностью истинного джентльмена.

Поскольку, как уже говорилось, Ёсико была его законной супругой, все эти годы он неизменно помогал ей с деньгами. Впрочем, «помогал» – не совсем то слово, строго говоря, он ее содержал. И это было не самым легким делом, поскольку жизнь в Париже молодой красивой женщины, безусловно, требует трат. Впрочем, Загорский никогда не ставил ей это лыко в строку: он отлично помнил, что в далеком 1891 году, когда они только познакомились, Ёсико спасла его от смерти. Он, впрочем, тоже потом ее спас – вытащил из лап тиранического и жестокого деда, но она тогда ради него рисковала всем, даже самой жизнью. И что в таких обстоятельствах могут значить деньги? Ровным счетом ничего.

В сущности, она и Ганцзалин были двумя самыми близкими ему людьми на всем белом свете. Загорский, конечно, этого ей не говорил, но она, вероятно, и сама догадывалась.

Тут он очнулся от несвоевременных мыслей и несколько смущенно посмотрел на Ёсико, которая улыбалась так, как будто слышала весь его внутренний монолог.

– Предлагаю выпить, – и он твердой рукой откупорил бутылку шампанского.

– Ты ведь помнишь, что шампанское – напиток любви? – спросила она, подставляя ему свой бокал. – Или, может быть, ты хочешь саке?

– К черту саке, – сказал он, наполняя сначала ее бокал, потом свой. – Выпьем за встречу!

Они чокнулись на русский манер и выпили. Ёсико засмеялась.

– Шампанское кружит голову, – сказала она лукаво.

– В таком случае, пожалуй, повторим, – проговорил он решительно и снова взялся за бутылку.

Она сказала, что он становится алкоголиком. Загорский отвечал, что в его возрасте это уже не страшно. Она удивилась – какой еще возраст? Настоящий мужчина, как известно, существо без возраста. Это на женщину каждый год ложится, словно каменная плита. А Загорскому не дашь и шестидесяти.

– Мне и нет шестидесяти, – сказал он с легкой обидой.

Она засмеялась, запрокинув голову, и Нестор Васильевич сразу вспомнил, какая ему досталась жена – лукавая насмешница, не щадящая никого и ничего. Ее бокал был еще полон, поэтому он налил себе и выпил. Три бокала шампанского – не о чем и говорить в обычное время. Но сегодня и здесь время было явно необычное, вероятно, именно поэтому он захмелел – сильно и быстро. Впрочем, дело, конечно, было не в вине, а в чем-то другом – в белозубой ее улыбке, синих глазах, лисьей магии. Только этим, вероятно, можно объяснить его следующий вопрос, который, находясь в здравом уме, никогда бы не позволил себе ни джентльмен, ни благородный муж.

– Ты все еще одна? – спросил он, слегка откашлявшись.

Она подняла брови: что за вопрос? Неужели он думает, что она ответит ему откровенно? Ей сейчас не хватало только сцен супружеской ревности. А, впрочем, конечно – да, она одна. Ей не по душе узы – пусть даже мимолетные. И Загорского она терпит только потому, что он живет за тысячи километров от нее и появляется на горизонте раз в десять лет.

Тут, наконец, расхрабрившись, он задал ей вопрос, который вертелся у него на языке последние десять лет и который он никак не мог задать – потому хотя бы, что между ними пролегли тысяч верст пути.