Чтение онлайн

Но эти проклятые немцы в академии, которые не пускают русских в науку и всячески вставляют палки в колеса лично ему! При содействии своего покровителя Шувалова он получил возможность устроить праздничный фейерверк для всего высшего общества Петербурга. Но ведь при входе встретился ему его личный враг Шумахер со своим затем, лица радостные, сияющие и наглые, криво так на него посмотрели и захохотали! Поубивал бы!

Всё зло от них, немчуры проклятой! Ломоносов просто кипел внутри, прохаживаясь между гостей и раздавая дежурные улыбки и поклоны. И тут к нему подошла сама императрица с маленьким Павлом.

— Вот, Павел Петрович, устроитель сего фейерверка, академик Академии наук Ломоносов Михаил Васильевич! — показала на него племяннику сама императрица.

— Михаил Васильевич! Много слышал про Вас! — заговорил с ним маленький Великий князь. Забавно было смотреть на сего курносого, темноволосого малыша, который, с невероятной серьезностью, смотрел снизу вверх на высокорослого академика.

— Ваше Императорское Высочество! — вежливо ответил Ломоносов.

— Я хотел бы поблагодарить Вас за столь роскошную огненную потеху! — продолжал Павел.

— К Вашим услугам, Ваше Высочество! — настроение у Ломоносова не улучшалось, даже после привлечения внимая самых высоких персон.

Императрица со свитой отошла от них, и они остались практически наедине.

— Михаил Васильевич, мне давно было интересно поговорить со столь славной персоной в мире науки! Меня давно интересовало, а зачем Вы живете и мыслите? — вопрос прозвучал настолько внезапно, что Ломоносов даже почувствовал, как на секунду у него остановилось сердце. Всё плохое настроение и все прочие мысли из головы вылетели.

— Ваше Высочество! Не понимаю сути Вашего вопроса, ибо живу по соизволению Божию!

— Я думал, что Вы Михаил Васильевич, будучи человеком просвещенным и умным, должны хотя бы ставить цели своей жизни. Признаться, когда я спрашиваю себя о смысле моей жизни, то вижу только один вариант — забота о России. Но я же будущий русский император и это моё, Богом данное, предназначение. Но и Вы, наверняка видите для себя некий путь? Что это? Забота о науке, о семье, о Родине? Что, Михаил Васильевич?

— Ваше Высочество, положа руку на сердце, я не могу сказать, для чего я живу!

— А вы подумайте, Михаил Васильевич, подумайте! Ибо хотел я простить Вас стать моим наставником в науках, но как принять мне Ваши рассуждения, если не видите Вы для чего это всё? Для могилы? Что от нас останется? Для меня — память и благодарность потомков, а для Вас?

Ломоносова настолько выбил из колеи данный разговор, что он забыл и думать о проклятых немцах, о желании напиться и побить какого-нибудь прохожего, чем он часто и занимался… Академик ушел с приема по случаю собственного славного фейерверка и бродил всю ночь по Санкт-Петербургу. Прохожие по-привычке шарахались от его фигуры, но на сей раз его не стоило бояться — он думал…

Утром он пришел домой. Супруга его Елизавета, как обычно ждала его нетрезвым и злым, но, к своему удивлению, увидела его в глубочайшей задумчивости. Почти всю их совместную жизнь она знала, что время её мужа делится на две части: когда он работает и когда он пьёт, третьего не дано. А вот сейчас муж её просто был задумчив, но, при том, он не проводил опыты, ни писал или копался в книгах.

Молча зашел в дом, мельком поцеловал её. Поднялся к себе, где провел не более часа. Потом снова вышел к ней и дочери с каким-то просветленным лицом и сказал ей: «Теперь я вижу, куда идти!».

Во дворце в покоях Павла Петровича его уже ждали и сразу проводили в кабинет, где Павел уже ждал его. Посмотрел на него своими серыми глазами и тихо спросил:

— Вы знаете теперь, Михаил Васильевич?

— Наверное, знаю, Ваше Высочество! Россия, семья, наука — именно в таком порядке!

— Россия? Именно она на первом месте?

— Да! Именно она! Ибо думаю о ней больше всего остального.

Великий князь встал из-за стола и прошелся в задумчивости по комнате.

— Я очень рад, Михаил Васильевич, что вижу в Вас такого патриота страны нашей. И надеюсь, что увижу в Вас и своего друга и учителя! Но, есть одно замечание.

— Какое, Ваше Высочество?

— Вы в Петербурге известны даже более чем своими научными открытиями, своими подвигами на поприще Бахуса, а уж с Вашими кулаками лично знакомы без исключения все академики, да и большинство горожан. Став моим учителем, вы будете представлять уже не только самого себя, но и меня также. И репутация у нас будет практически общая. Так что, я бы попросил Вас сделать выводы из сказанного мною. — Михаил Васильевич, молча, со смущенной улыбкой поклонился мне.

Ломоносова пригласили к императрице, которая сообщила ученому о назначении его учителем к будущему наследнику. И задала вопрос, какое у него сложилось мнение о шестилетнем Павле Петровиче.

— Ваше Величество, я был поражен его разумом, столь несвойственным не только для шестилетнего ребенка, но и для многих людей в солидных летах!

— Хорошо, Михаил Васильевич, хорошо… — и императрица замерла в глубокой задумчивости.

Разумовский рассказывал мне, что назначение Ломоносова было неприятным для Панина событием, ибо тот сам собирался открывать мне глубины науки. Причем, речь зашла о том, чтобы отставить Панина напрочь, но я попросил тетушку все-таки оставить Никиту Ивановича моим воспитателем.

Сложная конструкция, но меня это устраивало, я мог развиваться и вполне управлял ситуацией. Из Панина я теперь мог веревки вить, он искренне считал, что назначение Ломоносова есть не менее, чем интриги против него лично, а я его спаситель.

Спустя несколько уроков, когда мы с Ломоносовым уже вполне сработались, я ещё раз озадачил его.

— Никак не могу выбросить из головы Ваши огненные забавы, Михаил Васильевич!

— Да, Павел Петрович! — Ломоносову пришлась по душе моя лесть, и он расплылся в улыбке.

— Да вот, памятуя о Вашей любви к России, и, видя, столь высокое искусство Ваше в пороховых забавах, я полагаю собственное незнание о том, что Вашим гением солдаты российские обеспечены лучшим огненным оружием на свете, весьма прискорбным, и прошу меня в вопросе этом просветить! — я подпустил в голос толику восхищения и наивной гордости за собственного учителя. Вот тут его и пробило:

— Ваше императорское высочество! Сколь я могу способствовать… — голос его задрожал и я, понимая, что ответит-то ему собственно нечего, счел необходимым прервать его.