Чтение онлайн

– вытекающие из нее симптомы тоже вполне нормальны, и эта борьба, в определенном смысле, помогает восстановлению душевного равновесия;

– актуальная боль ребенка вовсе не означает, что развод для него непоправим, более того, в определенных обстоятельствах он может даже принести ему новые шансы развития. Но в то же время вероятность, что развод в дальнейшем принесет и ребенку некоторые выгоды, ничего не меняет в том, что сейчас он сильно из-за него страдает;

– очень хорошо иметь свои собственные жизненные планы и желать, например, для ребенка защищенности нормальной семьи; человек отвечает перед самим собой за свое собственное жизненное счастье;

– эта забота о своем собственном счастье и хорошем самочувствии ни в коем случае не противоречит заботе о благополучии ребенка. И хотя счастливые родители автоматически еще не становятся хорошими родителями, несчастные – просто не в состоянии дать детям душевного благополучия.

Для эмоционального развития ребенка огромное значение имеет идентификация с родителями, которые открыто идут по жизни и умеют ею наслаждаться. Кроме того, для детей это слишком большая нагрузка, если родители «во имя ребенка» отказываются от своего собственного счастья. Пусть неосознанно, но от детей тогда ожидается, что они будут приносить одну только радость, и уж ни в коем случае они не имеют права разочаровывать своих родителей. Исходя из этого с большой уверенностью можно сказать, что огромными жертвами, как правило, приходится платить за прорывы агрессивности, от которых так или иначе достается детям, даже если она проявляется в довольно субтильных формах – раздражительности, недостаточной способности к проникновению, несправедливости и т.д.;

– наконец, я говорю с родителями о том, что одной из труднейших жизненных задач является умение признать, что мы постоянно вынуждены причинять своим детям боль потому только, что у нас просто нет иного выхода, идет ли речь об общественных нормах или достаточной доле собственного счастья.

Однако эту вину в разочарованиях или страдании детей легче выносить, если я осознаю, что мне ничего иного не остается, что мои действия в дальнейшем так или иначе пойдут на пользу и ребенку и что я как мать или как отец в состоянии ответить за свою вину. И если я могу ответить за свою вину (в сиюминутной боли ребенка), то у меня нет необходимости отрицать эту вину или отражать ее при помощи механизмов защиты. Я могу открыто признаться, что сочувствую своему ребенку во всем, что мне пришлось ему причинить. Эти сожаление и сочувствие и являются условием моих дальнейших стараний все снова привести в норму. Только если я психически в состоянии признаться себе в своей вине – поскольку это та вина, за которую вполне можно ответить, – я в состоянии действительно помочь своему ребенку и утешить его в тяжелой жизненной ситуации.

Посмотрим поближе на содержание таких «разъяснений». Например, что касается функций приспособления, присущих «реакциям переживаний», или того обстоятельства, что дети страдают из-за развода, но это не исключает возможности, что развод, тем не менее, может принести шансы для их лучшего дальнейшего развития и т.п. [114]

Здесь, может быть, стоит напомнить о так называемом синдроме госпитализации. Ирритацию ребенка после посещений отца можно рассматривать как явление вполне положительное, в то время как желание любой ценой добиться «покоя» и «равновесия» может оказаться достаточно проблематичным. Или возьмем отцовскую функцию триангулирования: благодаря продолжающимся хорошим отношениям ребенка с отцом, агрессивные конфликты ребенка с матерью ослабляются, а вовсе не наоборот (как это часто предполагается). И еще я говорю с родителями о психических, социальных и экономических нагрузках развода, которые нередко лишают их возможности делать все то, что было бы правильно для детей. Очень важно разъяснение значения амбивалентности всех любовных отношений: признание того обстоятельства, что разочарования и обиды являются непременной составной частью всех любовных отношений, дает возможность понять, что агрессивность неизменно сопровождает любовные отношения. С одной стороны, это облегчает родителям возможность признать собственную ярость (на непослушного ребенка) без необходимости испытывать при этом захлестывающее чувство вины. И, с другой стороны, это помогает легче переносить агрессивность самого ребенка, поскольку она теперь не воспринимается однозначным признаком того, что «мой ребенок меня не любит». В этой связи можно также сказать родителям: «Можете быть уверены, ваш ребенок вас любит и будет любить!». Вместе со знанием о триангулярной функции отца это смягчает страх матери перед тем, что ребенок, мол, будет теперь любить только отца, а не ее. И это облегчает самочувствие отцов, которые верят в то, что развлечения и отсутствие ссор должны стать условием удовлетворения потребности ребенка в отце.

Но расслабляет напряжение вовсе не информативное содержание разъяснения. Замечания вроде «Несчастные родители редко бывают хорошими родителями», «Человек отвечает и за свое собственное счастье» или «Хорошее воспитание – это компромисс между собственными интересами и интересами ребенка, когда ни на кого не возлагается непосильных нагрузок» хотя принципиально и теоретически верны, но если они просто высказаны, то воспринимаются в лучшем случае как взгляды и мнения. Убедительными они становятся лишь в том случае, когда мать или отец в состоянии на основе позитивных переносов идентифицировать себя с консультантом.

Кроме привнесения знания и взглядов в ходе такого разъяснения происходит еще и следующее. Предложение типа «Очень трудно признаться себе в том, что мы причиняем боль нашим детям» делает проблему этой матери (этого отца) общечеловеческой проблемой. Можно сказать, что подобными формулировками с данных взглядов, чувств, желаний снимается своего рода табу. И здесь большую пользу приносят основные познания психоанализа. К примеру, это может быть знание о только что упомянутой амбивалентности любовных отношений или о колебаниях между прогрессивными потребностями в автономии и регрессивными желаниями защищенности и зависимости, знание о естественности и непреодолимости агрессий, о естественности нарциссических стремлений (желание внимания, гордость, самоуважение) и т. д.

Нашей профессиональной компетентностью, нашими взглядами, нашим знанием о человеческой природе и, прежде всего, нашим приветливым, дружественным и полным понимания отношением к этой природе мы объявляем войну морализирующим, бранчливым, внушающим страх «духам». Когда мы таким образом изменяем взгляды и позиции родителей, у них постепенно отпадет необходимость отражать (механизмами защиты) свои реакции переживаний и их последствия.

Наконец, следует указать на дальнейший аспект наших разъясняющих бесед: их действенность заключается не только в пополнении знаний, они освобождают от иллюзий. Иными словами, «духи» принимают порой довольно соблазнительный облик. Возьмем, например, представление о безболезненном разводе или о возможности подвести черту под всей предыдущей жизнью. Информация о страдании детей, разъяснение защиты против боли и обиды дает родителям возможность осознать реальность тяжелого личного и семейного кризиса. А кризис можно преодолеть лишь в том случае, если он будет признан таковым. Некоторым родителям это столкновение с действительностью дается так тяжело, что они просто не в состоянии его осилить. История «трех пакетов» очень хорошо подходит для борьбы с морализирующими позициями. Как бы хорошо ни удалось преодолеть развод, каждому из трех его участников неизбежно достается минимум по одному, довольно обременительному, пакету: ребенок терпит то лишение, что один из двух самых любимых людей не будет теперь жить с ним (с ними) вместе; мать вынуждена терпеть, что отец, вопреки разводу, в облике любви к нему ребенка и в будущем будет занимать определенное место в ее жизни, и его влияние на дальнейшее развитие ребенка неизбежно даже в том случае, если у них не будет никаких внешних (реальных) контактов; а отец должен примириться с тем, что он так или иначе потерял большую часть своего влияния на ребенка (и, конечно, на свою бывшую жену), и его дальнейший контакт с ребенком будет все же в большой степени зависеть от матери, поскольку теперь реальная власть у нее в руках. Для детей это означает тоску на долгие годы (а бессознательно, может быть, и на всю жизнь); для матери – лишение иллюзии, что возможно раз и навсегда расстаться с (несчастливым) прошлым; а для отца – тяжелую нарциссическую обиду. Вопрос, удастся ли детям сладить с их лишениями, не в последнюю очередь зависит от того, насколько родители в состоянии мужественно нести эти свои «пакеты».

Стараясь лишить проблематичные действия родителей их функции защиты, мы стремимся сделать доступным рациональному осмыслению их тайное содержание. Более того, наши разъяснительные беседы создают благоприятные условия для (дальнейших) изменений родительского поведения. Огромную практическую пользу может принести любая модификация изначального поведения, даже если вначале она и казалась совсем незначительной.

Особенно важными кажутся мне следующие изменения.

А. Смягчение процессов расщепления

Как говорилось выше, процессы расщепления, в результате которых бывший партнер часто начинает казаться какой-то злой карикатурой на самого себя, стоят на службе желания окончательного освобождения от бывшего мужа (жены) и (или) на службе защиты от пережитых обид; они помогают рационализовать агрессию, облегчают защиту против чувства вины (путем проекции вины на партнера), и, наконец, они усиливаются страхом потерять любовь ребенка из-за его любви к бывшему супругу (супруге). Когда родители начинают понимать амбивалентную взаимосвязь чувств, например таких, как стремление к автономии и потребность в зависимости, когда снятие табу с нарциссических влечений позволяет им открыто говорить о своих обидах, когда они в состоянии наконец сознательно переживать свою агрессивность и чувство вины и им удается редуцировать свой страх перед потерей любви, тогда бессознательные мотивы, вызывавшие к жизни эти процессы расщепления, удаляются сами собой. Тогда смягчается и само расщепление, то есть бывший супруг не выглядит больше однозначно негативно. Замечательно сказала одна мать: «Признаюсь честно, я просто не могу видеть, как мой Мартин обожает своего папочку. Мне было бы милее, чтобы тот вообще провалился и мы остались бы втроем. Но (вздыхает) теперь я вижу, что ему нужен его отец, и мне с моим мужем не остается ничего иного, как вкушать от этого плода. Надеюсь, я это выдержу... Вы нам поможете?».

В тот момент мне стало ясно, что самое главное для этого ребенка и для этой семьи уже сделано. Теперь можно было приступить, собственно, к советам и предложениям.

Б. Надо набраться сил мужественно нести свои «пакеты»

Высказывание этой матери показывает также, что она готова и способна признать существование своего «пакета». Обычно, стоит родителям только почувствовать это «наследство» развода, как у них тут же вырабатываются стратегии избавления от него. Например, мать пытается сделать вид, словно ее прошлого с отцом ребенка вроде как и не существует; отец, в свою очередь, начинает снова бороться за власть над ребенком и над матерью; и, наконец, ребенок с увеличенной силой надеется на воссоединение родителей.

В. От надежды, что ребенок не станет переживать, к ожиданиям реакций на развод

Благодаря изменению позиции родителей по отношению к разводу, сама собой отпадает надобность в отрицании реакций на развод и в обвинениях в адрес бывшего партнера, которые делали бы его одного во всем виноватым. В этом случае не только родители приобретают способность подобающим образом отвечать на реакции переживаний ребенка, но и напряжение в отношениях с бывшим супругом (супругой) значительно ослабевает.