Чтение онлайн

– Как говорится, время не ждет.

Он снова улыбнулся и начал скручиваться, сжиматься, вращаться спиралью, превращаясь в крохотную точку, словно уходящая в слив вода. Я ощутила, как пустота норовит затянуть и меня, поэтому отступила на шаг, а мой отец исчез с тихим хлопком, устремившись в далекое прошлое. Последний спазм гравитации оторвал пуговицу у меня с рубашки. Своенравная перламутровая застежка проплыла по воздуху и нырнула в маленькую пульсирующую воронку. Она исчезла, и воздух несколько мгновений дрожал, прежде чем вернуться к состоянию, принимаемому нами за норму.

Моего отца не стало.

Когда уровень энтропии вернулся к обычному, снова зажегся свет. Отчаянно дерзкий план мстительной Аорниды привел к неожиданным результатам. По сути дела, именно она подарила жизнь всем нам, пусть и весьма извращенным способом. Вот и говорите после этого об иронии судьбы. Наверное, она кусала локти всю дорогу до роскошного магазина. Папа был прав. Забавно, как порой оборачивается дело.

В тот вечер я просидела весь концерт «Сестер Нолан» рядом с пустым креслом, поглядывая на дверь в надежде на то, что он придет. Музыки я почти не слышала. Все думала об одинокой приливной полосе на планете, лишенной всякой жизни, и о человеке, который когда-то был моим отцом, а теперь распадается на составляющие вплоть до микроэлементов. Затем я подумала о получившихся в результате белках, которые теперь размножаются и эволюционируют, преобразуя атмосферу. Они высвобождали кислород и соединяли его с водородом и углекислым газом, образуя простые пищевые молекулы. Через несколько сотен миллионов лет атмосфера наполнится свободным кислородом, начнет развиваться аэробная жизнь, а еще через пару миллиардов лет нечто желеобразное выползет на сушу. Не слишком многообещающее начало, но к нему примешивалось нечто вроде семейной гордости. Он стал теперь не только моим отцом, но отцом Вселенной. Когда «Сестры Нолан» запели «Прощай, не надо слов», я сидела и копалась в себе, сожалея, как это всегда происходит с детьми после смерти родителей, обо всем, чего не успела ему сказать или для него сделать. Но больше всего я сожалела о куда более земных вещах: поскольку его имя и само существование было стерто Хроностражей, я не знала и не успела спросить у него, как его зовут.

Я спала у Джоффи дома. То есть «спала» не совсем верное слово. Просто лежала, таращилась в отделанный изящной лепниной потолок и думала о Лондэне. Утром, когда над горизонтом стало подниматься солнце, я тихонько выбралась из дома викария, одолжила Джоффин «браф сьюпириэр» [63] и поехала в Суиндон. Яркие лучи нового дня обычно вселяли в меня надежду, но в то утро я не могла думать ни о чем, кроме незаконченного дела и неопределенного будущего. Я проехала по пустым улицам мимо Коут и Мальборо-роуд к дому матери. Ей следовало сообщить об отце, какой бы ужасной ни была эта новость. Оставалось надеяться, что сознание его самоотверженности хотя бы немного утешит ее, как и меня. А там пойду в отделение и сдамся Скользому. В ТИПА-5, не исключено, поверят моему рассказу об Аорниде, а вот убедить ТИПА-1 в хронумпированности Лавуазье будет куда сложнее. «Голиаф» с дерьмо-братцами беспокоили сильно, но я рассчитывала как-нибудь стряхнуть их с хвоста. Все-таки мир вчера не погиб, а это уже большой плюс, и Скользому не удастся обвинить меня в «срыве попытки спасти планету по его собственному плану», даже если ему очень захочется.

На подъезде к перекрестку у маминого дома в глаза мне бросилась припаркованная напротив машина подозрительно голиафовского вида, так что я, не останавливаясь, сделала большой круг и, бросив мотоцикл в двух кварталах от цели, бесшумно прокралась домой по задворкам. Обойдя еще один большой синий голиафовский автомобиль, я перелезла через ограду маминого сада и проползла по огороду к кухонной двери. Она оказалась заперта, и мне пришлось протискиваться через откидную дверцу-клапан для дронтов. Я уже собралась зажечь свет, как в щеку мне ткнулось дуло пистолета. Я чуть не заорала от испуга.

– Не включай свет, – медленно, угрожающе произнес хрипловатый женский голос, – и не дергайся.

Я покорно застыла на месте. Меня обшарили и забрали пистолет Корделии. ДХ-82 мирно спал в своей корзинке. Стать злым сторожевым тасманским волком ему и в голову не приходило.

– Дай-ка на тебя взглянуть, – снова послышался голос.

Представшая моим глазам женщина выглядела явно старше своих лет. Пистолет у нее в руке заметно дрожал, лицо, обрамленное кое-как расчесанными и собранными в небрежный хвост волосами, было покрыто лихорадочным румянцем. Но при этом не возникало сомнений, что в свое время она была очень хороша собой: яркие блестящие глаза, изящно очерченный рот и горделивая осанка притягивали взгляд.

– Ты что тут делаешь? – спросила она.

– Это дом моей матери.

– А! – Женщина чуть улыбнулась и вскинула брови. – Так ты, наверное, Четверг.

Она убрала пистолет в набедренную кобуру под пышным парчовым платьем и принялась шарить в буфете.

– Не знаешь, где твоя мать держит выпивку?

– Может, вы для начала представитесь?

В поисках оружия мой взгляд уперся в подставку для ножей.

Женщина не ответила или, по крайней мере, ответила не на мой вопрос:

– Твой отец сказал мне, что Лавуазье устранил твоего мужа.

Я остановилась в полушаге от кухонных ножей.

– Так вы знакомы с моим отцом?

Удивление мое росло.

– Я тоже ненавижу словечко «устранить», – мрачно заявила она, безуспешно роясь среди консервированных фруктов в поисках чего-нибудь похожего на алкоголь. – Это убийство, Четверг, и ничего более. Они и моего мужа убили, хотя и с третьей попытки.

– Кто?

– Да Лавуазье с французскими ревизионистами.

Она стукнула кулаком по кухонному столу, давая выход своему гневу, и повернулась ко мне.

– Полагаю, у тебя сохранились воспоминания о муже?

– Да.

– И у меня о моем тоже, – вздохнула незнакомка. – Лучше бы мне его не помнить, но деваться некуда. Я помню события, не имевшие места в действительности, и те, которые только могли произойти. Сознание потери хуже всего.

Она открыла другую дверцу шкафчика, забитого все теми же консервированными фруктами.

– Я понимаю, твоему-то два года только-только исполнилось, а моему было сорок семь. Но не думай, от этого не легче, какое там. Мне дали разрешение на развод, и мы поженились летом после Трафальгара. Девять лет блеска, почета, роскоши, девять лет я прожила леди Нельсон, а потом как-то просыпаюсь утром в Кале пьяной, погрязшей в долгах шлюхой и понимаю, что мой возлюбленный погиб десять лет назад от пули снайпера на юте «Виктории».

– Я вас узнала, – прошептала я. – Вы – Эмма Гамильтон.

– Была Эммой Гамильтон. – В голосе ее звучала печаль. – А теперь я раздавленная жизнью, выпавшая из времени женщина с отвратительной репутацией, без мужа, и жажду промочить горло, как пустыня Гоби – дождя.

– Но ведь у вас все равно осталась дочь?

– Да, – простонала она, – но я так и не призналась ей, что я – ее мать.

– Посмотрите в последнем шкафчике.

Она прошла вдоль стола, еще немного порылась в шкафу и, достав предназначенную для выпечки бутыль шерри, плеснула себе порядочную порцию в мамину чайную чашку. Я смотрела на сломленную скорбью женщину и думала: «А вдруг и мне предстоит кончить так же?»

– Мы когда-нибудь доберемся до Лавуазье, – грустно прошептала леди Гамильтон, заглатывая шерри. – Не сомневайся.

– Мы?

Она взглянула на меня и налила себе еще нехилую, даже по меркам моей матери, дозу.

– Мы с твоим, отцом, конечно же.

Я вздохнула. Она явно ничего еще не знала.

– Как раз об этом я и хотела поговорить с матерью.

– О чем это ты хочешь со мной поговорить?

Мама. Она только что вышла на кухню, растрепанная, в клетчатом халатике. Для женщины, вечно ревновавшей к Эмме Гамильтон, она вела себя очень радушно и даже пожелала той доброго утра, хотя тут же убрала шерри подальше.