Чтение онлайн

Комиссаров предположил:

— Сувенир, что ли, какой?

— Из Будапешта-56. Когда они сбросили Сталина. Это фрагменты от Его Сапог.

Кулак попутчика сжался вокруг куска бронзы так, что костяшки побелели. Он смотрел на Александра, словно раздумывая — а не приложить ли его этим кулаком.

— Спасибо, — сказал он наконец. — Этот фрагмент я буду бережно хранить. Эту часть нашего Целого.

— Я тоже, — ответил Александр.

Размышляя над завязкой венгерской темы в собственном сюжете, он мысленно увидел себя восьмилетним мальчиком, учеником второго класса «А» средней русской школы номер 1 небольшого городка у наших новых западных границ — еще совсем недавно польского. После урока он влез на кухне коленями на табурет и замер над свежим номером «Правды» — над залитыми серой газетной кровью фотосвидетельствами бело-фашистского террора, который развернулся в соседней и только что братской стране.

Он, Александр, существовал на фоне событий, о которых не имел — и не имел бы — ни малейшего представления…

А ведь родился он одновременно с пистолетом Honved, 48.

Ему был год, когда в 1949 шесть партий освобожденной Венгрии преобразились в одну под руководством сталинской марионетки — и это было названо «народной демократией». Летом 1956 он впервые был привезен на Кавказ, на Черное море, а в Венгрии уже шумел на всю страну дискуссионный клуб имени Шандора Петефи, а в Сегеде, что нелегко сейчас представить, студенты уже вышли на демонстрацию. Он не кончил еще свою первую четверть, когда Будапешт восстал — здравому смыслу вопреки.

Гигантский памятник Сталину в столице грохнулся оземь в понедельник 22 октября в полдесятого вечера, а за день до того — в воскресный день 21-го наши зенитные орудия сбили над Дебреценом разведывательный самолет венгерских ВВС, который взглянул в лицо реальности, увидев, что за уик-энд войска Большого Брата уж навели понтонные мосты над Тисой… а в Энском гарнизоне у наших новых западных границ отчим Александра, подполковник бронетанковых войск, собрал свой «тревожный» баул, трофей еще германский, и со словами: «Мы наведем порядок в этом мире!» отбыл куда-то в ночь под проливным дождем — в Африку? в Египет? на Суэцкий канал?

Не он один — весь офицерский дом исчез по тревоге в ночь на понедельник.

Это Александр помнил хорошо. Он помнил себя, глядящего наутро в окно на ливень. Он одевался в школу. Этаким горбуном — нахлобучивая поверх заплечного ранца серый венский плащ, купленный мамой с рук у офицерши, отозванной из Австрии. Обогнув угол своего дома, тот горбун увидел под водостоком использованный презерватив. Не зная, что это, он ужаснулся. Из жестяной трубы хлестало, а это мокло у стены за водопадом. Он бросил косой взгляд из-под капюшона, по которому бил дождь, и дальше в школу потащил горб ранца и неведения. Сейчас Александр отдавал себе отчет, что тот гондон после любви «на посошок» запузырил в форточку какой-нибудь из офицеров. Быть может, даже отчим — кто знает? Но тогда, тем восьмилетним горбуном, гибридом Эзопа и Эдипа, он — в соответствии с тогдашним представлением своим о жизни — принял презерватив за самый член мужчины, отпавший у кого-то в эту ночь и выброшенный за ненадобностью. Бывший живой, а ныне умерший под водостоком без погребения. Или отнятый? Какой-нибудь из офицерш? Женщиной? Он и до этого был полон сомнений в прочности собственного естества, а после визуальной встречи с превратно, фантастически интерпретированным презервативом его стали по ночам преследовать кошмары на тему комплекса кастрации. Именно в тех кошмарах перед праздником Великого Октября он осознал впервые себя мужчиной. Так что Венгрия впервые явилась в форме ужаса перед насильственной кастрацией… не так ли?

И вдруг он вспомнил!

Небритый, лежа вниз лицом, и по пути обратно, back to the USSR [170] он вспомнил два добавочных момента. Что именно тогда впервые он пошел в кино один, и был пропущен, и как жутко было среди взрослых в темноте, тогда как фильм был югославский. Черно-белый. «Тяжелый», — как определила мама, чем возбудила любопытство.

Под названием «Не оглядывайся, сынок!»

Второй момент был сенситивней.

Постыден был до нестерпимости — в связи с чем, естественно, забыт… Но именно оттуда выскакивает вдруг тот скрипач в рассказе «Жизнь хороша еще и тем…»

Небритый чертик на пружинке.

Поляк.

Это случилось как раз в те проливные дни без отчима.

В ту осень у них в подвале незаконно поселилась нищенка-алкоголичка. Двое малолетних близнецов и сын. На год был младше Александра, но уже докуривал окурки, дружил с бутылкой и девочкам трусы снимал в подвале. Зачем снимал, того Александр все еще не ведал, но понимал характер несомненной дерзости. Семь лет герою было. Но в данном случае, не это интересно. А то, что был он ко всему тому и вор. И в этом качестве, забравшись по трубе в окно к кому-то из офицеров, украл тот мальчик пистолет. С Александром подобное случалось также. Однако, в отличие от Александра, сын нищенки увел не форменный и подотчетный «Макаров», а трофейный «Маузер», из-за которого никто не поднял шума. Почему? Ежу понятно, как Гусаров говорил: вывезен тот «Маузер» был из Германии контрабандой и хранился у пострадавшего офицера нелегально. После чего он стал храниться в другом месте. Где именно, этого Александр, к сожалению, не знал. Ему был «Маузер» показан только раз, но этого хватило, чтобы сойти с ума. Пистолет был в деревянной лакированной кобуре. Не старый, не басмаческий «Маузер», а совершенно новая модель 1932 года. С обоймой на двадцать патронов, которые сын нищей пересчитал при нем. По рукояти задумчивой слоновой кости с обеих сторон по рельефному дубовому листу. А над предохранителем гравировка готическим германским шрифтом: 1. Bataillon. SS Regiment «Germania» [171] .

Это продавалось.

Сто рублей на старые.

Александр это покупал. В рассрочку.

Ежедневно отдавая сыну нищей десять копеек, которые давались ему на завтрак, а раз в неделю сразу два-три рубля — выручку от сданного им государству металлолома.

Часть краденого «Маузера» уже принадлежала ему, но пока еще очень небольшая.

В тот день он снова услышал Брамса. В эти последние дни, когда не стало офицеров, в их подъезд повадился ходить один безумный старик-поляк. Со скрипкой. Поляк поднимался на площадку между вторым и третьим этажом, укладывал фетровую шляпу у ног, натирал смычок канифолью и начинал наяривать. Играл всегда одно и то же — разрывающее душу. «Венгерские танцы», — объяснила мама Александру. И дала ему снести в шляпу «пану-музыканту» двадцать пять рублей — неслыханную сумму. Которая одним рывком приблизила бы к обладанию заветным пистолетом. А может быть, частично он его бы в руки получил. Без кобуры, допустим. Без обоймы. Без патронов.

С четвертным в кармане он зашнуровал ботинки и выскользнул на лестницу, наполненную Брамсом. Спустился мимо исступленного, глаза закрывшего скрипача, опустил в шляпу предусмотрительно прихваченную желтую бумажку достоинством в один советский рубль и — прямиком в подвал.

Сделка приближалась к благополучному завершению, когда накрыла контрагентов страшная тень с занесенным топором.

Мать Александра то была.

Она с трудом удерживала над головой топор, который был на шаткой ручке и до сего мгновения бесцельно мок в сумраке под ванной их квартиры на третьем этаже.

Он ужаснулся. Но не за себя. За «Маузер», который, разлученный с кобурой, лежал меж ними на перевернутом снарядном ящике. И Александр его накрыл. Обеими руками. В то время как торговец оружием, вор и насильник семи лет валялся у матери Александра в ногах и целовал ее парижские туфельки, крича при этом: «Тетенька, не погубите!»

— Руки убери!

Он взвел глаза.

— По локоть отрублю! Проклятое мое отродье! А потом повешусь на бельевой веревке!

Он поверил.

И он убрал. Отдернул даже. Потому что топор уж налетал. Зазубренным и ржавым острием. От первого удара в брызги разлетелась щечка рукояти — с метафизическим дубовым листом слоновой кости. Как мать кончала «Маузер», того он не увидел. Зажав свой глаз, ударенный осколком пистолета, а может быть, засевший в зрачке, как льдинка та у Кая, он вылетел во двор, где сразу промок до нитки. Обогнул армейский «газик» и сквозь футбольные ворота (они же для сушки белья) выбежал на поле посреди двора. Земля размокла так, что он увяз с ботинками в штрафной площадке.

Под проливным дождем стоял он.

Одинокий игрок.

Александр Андерс, 8 лет, СССР…

Пинком открылась дверь его подъезда. Двое солдат с патрульными повязками выволокли на ливень скрипача. Он вырывался. Он, может, был и не такой старик. И он кричал по-польски: «Niech zyja Wengry! Niech zyje wolnosc! Wiwat!.. [172] »

Кричал никому и в никуда.

Его вбили в машину под мокрый брезент.

Раскланявшись с соседкой (которая однажды напрасно обвинила Александра в краже трофейного и вечного пера «Mont-Blanc»), появился из подъезда незнакомый лейтенант. Он нес с собой смычок и скрипку.