Чтение онлайн

Вскоре я заснул. В течение ночи я просыпался несколько раз и ощущал себя как в гробнице, отрезанный стеной от Нового Мира последователей Карла Маркса. Зато я чувствовал абсолютный покой и мир в своем сердце.

На следующее утро маленькая дочка Акбара развлекла меня: она подошла к стене и спросила тихим голоском:

– Тахир, а как ты будешь пить чай?

Около трех часов пополудни послышался град ругательств и топот ног во внутреннем дворе. Потом я узнал, что бандиты допрашивали даже детей, спрашивая их, нет ли русского человека здесь или у кого-нибудь из соседей. Умные, хорошо наученные сартские дети отвечали, что они ничего не знают.

В пятницу вечером Акбар сообщил, что солдаты покинули деревню и теперь можно выйти. Он разломал стену. Какое же это было величайшее удовольствие – выползти на свежий воздух из моей добровольной могилы и вытянуть затекшие ноги!

В пасхальную ночь я не спал, а залез на крышу и слушал доносящиеся из русской деревни звуки колоколов, возвещавших радостную, праздничную весть. Я жадно вдыхал легкими аромат фруктовых деревьев, напомнивший мне счастливые дни, когда я встречал этот праздник дома, в своем семейном кругу. Волнующие запахи весны были связанны с самыми лучшими воспоминаниями моего детства.

– И сейчас, – думал я, – в эти мгновения, мои родные молятся за всех странников, страждущих и плененных, за их спасение, и думают обо мне, оторванном от них и живущем такой странной жизнью среди людей иной веры.

Следующие дни прошли довольно спокойно. Погода стала жаркой, и вся семья Акбара спала под навесом во дворе, а я перешел в их комнату, дверь которой крепко закрывалась. Деревья распускались, отцвела акация, и наступило чудеснейшее время года. Настоящая весна пришла в Туркестан. Ночи были теплые, а воздух был наполнен ароматом цветущих деревьев.

Молодые женщины, среди них была и Камар-джан, выкопали глубокую яму во дворе и наполнили ее толстыми ветками.

– Мы хотим приготовить для тебя кое-что очень вкусное, – сообщили они мне. Потом по верху ямы установили огромный котел, который вмещал дюжину ведер воды. В него положили пшеницу, муку, несколько хорошо вымытых булыжников и налили масла. Потом внизу разожгли сильный огонь, беспрерывно размешивая в котле специальной деревянной мешалкой.

– Это блюдо должно кипеть день и ночь беспрестанно, – объяснили они мне.

Я тоже провел всю ночь во дворе. Было так хорошо лежать на открытом воздухе возле большого костра, в то время как женщины по очереди мешали свое варево в котле и поочередно спали.

В результате всех этих усилий получилась густая сладкая масса, похожая на патоку, очень приятная на вкус. Дети были в восторге, так как долгое время не имели ничего сладкого, потому что сахар теперь совсем не продавался. Сарты каждую весну делают это лакомство [42] .

Примерно в десять часов следующего утра я внезапно услышал дикий плач, завывания и жалобы. Все женщины причитали и плакали, и с ними плакали и вопили маленькие девочки. Это поразило и расстроило меня, я подумал, что случилось, должно быть, нечто ужасное, и даже отважился покинуть свое убежище. Но когда я вышел наружу, шум вдруг прекратился и все успокоились. Немного позже пришла Тохта-джан и объяснила мне, что это был обряд оплакивания ребенка, умершего год назад.

Впоследствии я узнал, что сарты, жившие около моего дома в Ташкенте, удостоили меня таким же плачем, когда решили, что я был убит. Но позже одна старуха-гадалка по неким круглым камешкам поведала им, что оплакивание было совершенно бесполезным, так как я не только жив, но и нахожусь не очень далеко и живу не с русскими, а с сартами.

Завывания женщин были так сильны, рыдания столь искренни и действовали на нервы так сильно, что моя жена, присутствовавшая на реквиеме, точно зная, что я жив, не могла сдержать своих эмоций и тоже разразилась истерическими слезами.

С приходом весны, покой ушел из юлдашевского семейства.

Теперь все начала Тохта-джан. Однажды, во время нашего скудного обеда, состоящего из неизменного овощного супа и лепешек, она вдруг вскочила и, не надевая даже паранджи с чимбатом, бросилась к воротам, чтобы бежать к кази [43] просить развода. Юлдаш опередил ее, запер двери, схватил за руку и вернул к столу, несмотря на ее сопротивление. Тохта-джан ничего не ела, все время придиралась ко всем, раздражая и задевая всех за живое, пока Акбар и Юлдаш не вскочили и не закричали на нее. Это еще больше возбудило Тохта-джан, отвечая им, она пронзительно выкрикивала дичайшие обвинения. Всё вокруг обратилось в содом.

Вдруг Тохта-джан сделалась совсем безумной: она бросилась на самую безвредную, тактичную и добрую среди всех женщину – первую жену Акбара – и схватила ее за волосы. Губы Тахта-джан вытянулись, глаза заблестели, как у дикого зверя, рот открылся, будто она хотела укусить несчастную женщину, которая в ужасе отшатнулась от нее. Это было уже сверх того, что мог выдержать Акбар, который внезапным сильным толчком отбросил озлобленную фурию и дал ей гневного пинка.

Я испугался, что может случиться худшее, втянул Тохта-джан в свою комнату, рядом с которой и происходила эта ужасная сцена. Она тяжело дышала, пытаясь вырваться, но я преградил ей дорогу и начал ее успокаивать и утешать.

– Это не твое дело, тахир! – закричала она и выскочила, прежде, чем я смог остановить ее.

Другие члены семьи сразу столпились вокруг Тохта-джан. Она сказала им что-то такое, что привело их в ярость. Юлдаш в бешенстве схватил тяжелый железный засов и кинулся на нее, намереваясь ударить по голове. Убийство казалось неизбежным, но Камар-джан бросилась между ними и схватила его за руку. Я опять втолкнул вопящую женщину в свою комнату, где и закрыл ее. Юлдаш начал бить дверь снизу своим железным прутом, но я строго приказал ему остановиться, он сразу послушался и ушел. Нелегко было справиться с Тохта-джан. Она в бешенстве пыталась выпрыгнуть из окна, но я смог остановить ее и силой уложить на пол. Потом я налил большую кружку холодной воды, вылил ей на голову и заставил, правда под угрозами, немного выпить. Это привело ее в чувство, но потребовалось еще много времени, чтобы она успокоилась. Ее зубы стучали, тело дрожало, как в лихорадке, а глаза сумасшедше блестели.

Прошло около двух часов, прежде чем она окончательно успокоилась. Потом, удостоверившись, что Акбар и Юлдаш тоже остыли, я ее выпустил. Установилось временное перемирие.

Впоследствии Юлдаш рассказал мне, что Тохта-джан в яростном гневе хотела идти не только к кази, но и к аксакалам и сообщить, что у нас в доме прячется русский.

Вскоре после этого опять задурила Камар-джан. Как-то она начала устраивать сцены своему мужу, угрожая разводом, если ее требования не будут удовлетворены. Юлдаш принял сторону своей любимой жены. Он прекратил обедать с отцом и начал требовать денег от него на покупку жене обновы.

Несчастный старый человек пришел ко мне в унынии и объявил, что Юлдаш и его жена замышляют отравить его, что Камар-джан давно рассказала своим подругам о том, что у них в доме скрывается русский, который дал ей сто рублей, чтобы она ничего не говорила о нем.

Следующим утром Камар-джан ушла рано, никому не сказав куда, и Юлдаш обезумел. Ее не было около двух часов и, вернувшись, она заявила совершенно ясно, что если не будут удовлетворены ее требования, то она пойдет немедленно к советским властям и расскажет им, что Акбар прячет русского.