Чтение онлайн

Глеб Петрович писал, что еще, будучи скромным начальником управления КГБ по Туле и Тульской области, когда он только начинал свою блистательную криминальную карьеру и был бесконечно далёк от понимания необходимости принятия Русью мусульманства, уже тогда он широко пользовался методами народной медицины в своей практической деятельности.

Когда торжественная процедура проводов была почти завершена, шейх Мустафа с воплем: «Навеки с доктором Лапшой!» с такой силой рванулся к машине, что чуть не порвал цепь, которой его привязала заботливая Варвара Бух-Поволжская к трактору. Эту душераздирающую сцену нельзя было лицезреть без слез.

По прибытии на место доктор Лапша спросил у народной целительницы, будет ли применяться местное обезболивание.

Корифей народной медицины заявила, что обезболивание только мешает, и потребовала снять брюки. Придирчиво осмотрев орган, который подлежал лечебному воздействию, она обратила внимание присутствующих на отсутствие «обрезания» на подлежащему лечебному воздействию органе. Её лицо стало строгим, и она потребовала увеличения гонорара на двадцать процентов. Кроме того, она выразила сомнение в еврейском происхождении доктора Лапши и уверенность в том, что её пациент купил свидетельство о рождении перед выездом в Израиль.

Со своей стороны, доктор Лапша заверил всех присутствующих в своей постоянной и неизменной принадлежности к еврейскому народу и сообщил, что свидетельство о рождении у него подлинное, а перед выездом в Израиль он купил водительские права. Что же касается обрезания, то его родители хотели сделать ему эту медицинскую манипуляцию через знакомого хирурга, работавшего в главном клиническом военном госпитале имени Бурденко в Москве, но в последнюю минуту что-то сорвалось.

Пятоев сказал, что рассказу доктора Лапши он верит. Ему самому пришлось лечиться в госпитале имени Бурденко в Москве, и он сохранил об этом лечебном учреждении самые тёплые воспоминания. С его слов, будучи в лейтенантском возрасте, он находился в хирургическом отделении вышеупомянутого госпиталя. Командованием была поставлена перед ним боевая задача вырезать паховую грыжу. В палате грыженосцев личный состав подобрался холостой и жизнерадостный. Санитарками в госпитале работали девушки-солдатки, имеющие лимитную московскую прописку и учившиеся в вечернем медучилище. Палату грыженосцев в качестве санитарки обслуживала девица редкой красоты с явными садистскими наклонностями. Она кокетничала со всеми пациентами одновременно, но доступа к телу не позволяла. Госпиталь тогда являлся военным учреждением, и в нём соблюдался режим секретности. Поэтому никто не знал, когда его возьмут на операцию. График операций висел в комнате врачей. Садистка-санитарка подглядывала, когда кто идёт на операцию, и в ближайшую после операции ночь обещала отдаться. Будучи девушкой не только исключительно красивой, но и честной (такой её воспитал комсомол), она пребывала вечером в день операции в вызывающих одеждах.

После операции по поводу грыжи, когда у человека разрезан живот, ему больно не только любить, но даже кашлять и глубоко дышать. Красавица-санитарка объяснений никаких не принимала, отсутствие взаимности связывала с недостатком любви и расставалась навсегда. Ослабленные потерей грыжи военнослужащие очень переживали, клялись в любви, и при воспоминании о ней им было мучительно больно.

Горячий полукарельский парень, лейтенант Пятоев, не спал два дня и старался не смотреть на неё, пока не выписался из госпиталя.

Но эти опасные игры с офицерским составом элитных подразделений Советской армии не могли продолжаться бесконечно долго. Однажды один старший лейтенант спецназа откликнулся на её зов. Она точно знала, что его операция закончилась два часа назад, и поэтому безбоязненно провела его в операционную и позволила себя раздеть, а так же положить на операционный стол.

Разошедшиеся швы послеоперационной раны и обильная кровопотеря не помешали спецназовцу выполнить свой солдатский и человеческий долг.

Когда голая, залитая кровью с головы до ног, только что лишившаяся невинности, проживающая в столице своей родины по лимитной прописке, редкой красоты санитарка вбежала в комнату дежурного хирурга и сообщила ему, что ее суженый истекает кровью на операционном столе, у врача с двадцатилетним стажем выпала из руки уже поднесенная ко рту рюмка с неразбавленным спиртом. В госпитале имени Бурденко такого не случалось со дня его основания.

Повествование майора Пятоева на народную целительницу большого впечатления не произвело, но она выразила большую заинтересованность татуировкой, нанесенной на доктора Лапшу.

Татуировка действительно была неординарной. На ней были изображены одновременно лица двух разных литературных персонажей. Это были Буратино и мальчик «Мотл» — героя классика еврейской литературы на языке идиш, писателя Шолом-Алейхема.

Мотл выделялся, даже на фоне своих сверстников, большим изогнутым носом. Когда мужской орган доктора Лагапи был приспущен, на зрителя смотрел мальчик Мотл, причем вышеупомянутый орган удивительно реалистично отображал нос мальчика. Когда же думы доктора Лапши принимали романтическое направление, на зрителя уже смотрел Буратино с характерным носом, вытянутым далеко вперед. Но самое удивительное было не в этом. Когда на зрителя смотрел мальчик Мотл, то казалось, что его нос покрыт какими-то мелкими темными пятнами, вероятно угрями. Но когда нос мальчика Мотла вырастал до размеров носа Буратино, то становилось особенно ясно, что это не угри, а буквы, которые складывались в надпись: «Заслуженный художник Кабардино-Балкарии Гельфенбейн Михаил Маркович. Отделение судебно-медицинской экспертизы Офакимской психиатрической больницы».

Народная целительница, с разрешения доктора Лапши, сфотографировалась отдельно на фоне мальчика Мотла, отдельно на фоне Буратино и отдельно на фоне надписи.

После этого со словами: «А вы говорите: «шейх Мустафа!». Нет, не ценим мы ещё нашу интеллигенцию» она приступила к работе.

Лечебные процедуры очень помогли заведующему отделением судебно-психиатрической экспертизы. От пафоса и патетики не осталось и следа. Воззвание, как литературный жанр, вызывал в нём стойкое отвращение.

Испытывая законную гордость за свое высокое профессиональное мастерство, народная целительница, как бы невзначай, коснулась темы татуировки, изображенной на докторе Лапше.

— Вы бы не могли мне рассказать, при каких обстоятельствах ваш организм украсил этот замечательный образец декоративно-прикладного искусства? — спросила она.

Исцеленный доктор Лапша поведал ей, в каком тяжелом состоянии поступил в психбольницу маститый кабардино-балкарский живописец. Перед лечащим врачом, которым был доктор Лапша, встала непростая задача найти индивидуальный подход, некий золотой ключик, который бы открыл волшебную дверцу к сложным, навеянным белой горячкой переживаниям Гельфенбейна.

Как раз в это время общество евреев, выходцев из Тулы и Тульской области под патронажем Дины Капустиной, объявило конкурс на лучшее произведение декоративно-прикладного жанра в связи с установкой памятника мастеру Левше на его могиле на тульском еврейском кладбище.

Доктор Лапша понял, что это его единственный шанс. Ему удалось убедить пребывающего в душевном кризисе художника принять участие в конкурсе. Живописец работал как одержимый. Доктор Лапша самоотверженно выступил в качестве своеобразного сырья, в качестве некого холста, на котором вдохновенный мастер уверенными, сочными мазками создавал незабываемые образы Буратино и мальчика Мотла.

Доктора Лапшу захватила необычность художественного замысла. Работа шла день и ночь. Доктор Светлана, скрывшись в ветвях, пыталась проникнуть в творческую мастерскую живописца. Но замечательное произведение декоративно-прикладного искусства было закончено в срок и получило высокую оценку жюри конкурса, почетным председателем которого был ответственный за развитие культуры в аппарате тульского губернатора, кандидат искусствоведения, Ахмед Алузаел.

Чудесное исцеление доктора Лапши было с удовлетворением встречено всеми членами русской мафии. В поселении Ливна только и говорили о народной целительнице и ее чудодейственном методе.