Чтение онлайн

В 900-е годы в России появилось несколько работ по истории Бельгии [76] , но все они носят самый общий характер. Выделяется среди этих немногочисленных работ русских авторов обстоятельное исследование барона Б.Э.Нольде [77] , который рассматривает вопрос о бельгийском нейтралитете с международно-правовой точки зрения.

В 1937 г. профессор А.И.Молок опубликовал в «Литературном наследстве» большую статью «Царская Россия и Июльская революция 1830 г.» [78] , в которой проанализировал планы вмешательства царизма во французские дела и раскрыл причины их провала. В этой статье А.И.Молок касается вопроса о несостоявшейся вооруженной интервенции Царской России в Бельгию для подавления революции. И хотя в целом статья не имеет прямого отношения к нашей теме, отдельные ее аспекты для нас важны.

Работы советского исследователя О.В.Орлик непосредственно к нашей теме не относятся, но они раскрывают особенности той эпохи, в них исследуются русско-французские связи в период Июльской революции 1830 г. В книге «Россия и французская революция 1830 г.» [79] на основе богатого архивного материала, мемуаров и писем современников, русской и французской прессы О.В.Орлик показывает, как проникала в Россию правда о французской революции, как относились к ней передовые умы России, рассказывает о русских, сражавшихся в июльские дни на баррикадах Парижа, имена которых были до сих пор неизвестны. Есть в этой книге и упоминание о бельгийской революции, которая, по выражению О.В.Орлик, нашла «значительный отклик в демократических кругах России». О.В.Орлик пишет: «О Бельгии говорили, что и там народ требует своих прав и ограничения королевской власти». И при этом с уважением подчеркивали «непоколебимую верность и мужество некоторых предводителей бельгийской революции» [80] . В книге О.В.Орлик приводятся данные об одном из русских участников Июльской революции — С.Д. Полторацком, вступившем во французскую национальную гвардию под командованием генерала Лафайета. С.Д. Полторацкого хорошо знали не только в революционной среде Франции, но и в Бельгии. Он был одним из участников патриотического банкета, устроенного бельгийскими революционерами де Поттером, Тильмансом и Бартельсом 31 августа 1830 г. На этом банкете стоял вопрос о подготовке восстания в Бельгии. Банкет проходил под девизом «Свобода — власть народу» [81] .

Вопрос о Лондонской конференции не подвергался детальному изучению советскими историками. В первом томе «Истории дипломатии» [82] Лондонской конференции посвящено менее одной страницы. Немногим более по этому вопросу сказано и в монографии Антонена Дебидура [83] — известного французского историка международных отношений.

В зарубежной литературе интересующий нас вопрос об образовании независимого бельгийского государства лишь частично освещен в работах Дюмортье [84] , Андре Мартине [85] (о французской интервенции в Бельгию в 1831 г.), Перье [86] , Валлеса [87] и Ланну [88] .

Из этого краткого обзора становится очевидным, насколько назрела необходимость в монографическом исследовании бельгийской революции во всех ее аспектах.

Автор выражает глубокую признательность научному руководителю профессору А.3. Манфреду за большую помощь при выборе темы исследования, за ценные замечания и советы при ее разработке. Автор благодарит ответственного редактора книги д.и.н. Б.Г. Вебера, а также докторов исторических наук В.М. Далина, Б.А. Айзина, кандидатов исторических наук М.Н. Машкина, Н.Б. Тер-Акопяна, М.И. Ковальскую и Е.В. Рубинина за помощь на разных стадиях работы.

На одной из площадей Брюсселя, которая называется Площадью мучеников, установлен памятник бельгийским патриотам, убитым в 1830 г.

Ежегодно, в годовщину празднования образования бельгийского государства, здесь проходят торжества. Бельгийцы чтут память тех, кто погиб в дни революции 1830 г., принесшей Бельгии избавление от ненавистного голландского ига.

Говоря о государственном устройстве Европы тех лет, Виктор Гюго отметил, что «каждое государство имеет раба, каждое королевство волочит цепи каторжника. Турция имеет Грецию, Россия — Польшу, Швеция — Норвегию, Пруссия — великое герцогство Познань, Австрия — Ломбардию, Сардиния — Пьемонт, Англия — Ирландию, Франция — Корсику, Голландия — Бельгию. Таким образом, рядом с каждым народом-властелином есть народ-раб, рядом с каждой нацией, находящейся в естественном состоянии, — нации вне естественного состояния. Здание построено плохо: наполовину — мрамор, наполовину — штукатурка» [89] . Одним из государств, находившихся на положении раба, была и Бельгия.

Действительно, эта страна, насильно соединенная с Голландией по воле великих держав, в течение 16 лет подвергалась самому жестокому гнету с ее стороны. В своей речи на открытии Национального конгресса 10 ноября 1830 г. один из видных участников революции, Луи де Поттер, в числе особо ненавистных бельгийцам проявлений национального гнета называл «насилие над совестью, скованное преподавание, печать, принужденную либо молчать, либо превращаться в орудие правительства…непризнание права подачи петиций, самовластное навязывание привилегированного языка; несменяемость судей» [90] . Де Поттер говорил также об огромных расходах и долгах, доставшихся Бельгии от Голландии «в качестве единственного приданого за время их плачевного объединения»; о налогах, «невыносимых по размерам и еще больше по их распределению, крайне непопулярному, целиком направленному против нуждающихся классов» [91] . Бельгийцев, от имени которых выступал де Поттер, особенно возмущали: «…законы, принятые голландцами в пользу одной только Голландии и направленные против Бельгии…; позорное расхищение специальных фондов, предназначенных для поощрения промышленности; возмутительное пристрастие, проявляемое при распределении гражданских и военных должностей правительством, в глазах которого бельгийское происхождение являлось позорным клеймом; одним словом, с Бельгией обходились, как с завоеванной провинцией, как с колонией» [92] . Все это, заключал де Поттер, «делало революцию необходимой, неизбежной и ускоряло ее взрыв» [93] .

В выступлении де Поттера основные причины революции были смешаны с второстепенными, частными, выдвигавшимися порой на первый план. Но для нас важен прежде всего вывод о неизбежности революции, к которому приходил оратор. Развитие страны в 1815–1830 гг. подтверждало обоснованность обвинений де Поттера.

Рассматриваемый в настоящей главе период совпадает по времени с промышленной революцией в бельгийских провинциях.

В своем фундаментальном исследовании академик Е.В.Тарле [94] проанализировал развитие бельгийских департаментов, входивших в 1806–1807 гг. в состав Франции, и влияние на них континентальной блокады. Тарле отмечал, что на первом плане стояли здесь производство полотен (особенно тонких сортов), группирующееся вокруг Антверпена, Гента, Брюгге, Куртре, Малина и т. д., выделка кружев (в Брюсселе, Ипре, Куртре), отчасти хлопчатобумажное производство (в Турнхуте, Генте), шерстяное (в Вервье, Мальмеди, Льеже), металлургическое (в Льеже, Турнхуте), водочное (в департаменте Лис и Маас) и т. д. Не особенно широко развито шелковое производство [95] . Полотняное, кружевное, металлургическое производства бельгийских департаментов были рассчитаны на большой заграничный сбыт, особенно в соседнюю Францию, в которую бельгийские товары ежегодно экспортировались на десятки миллионов франков. Однако в период французского господства и, особенно, в первые годы голландского режима эти отрасли промышленности стали острее ощущать трудности в сбыте. Так, кружевное производство сократилось вдвое из-за потери прежних рынков. Шелковая индустрия оказалась не в силах тягаться с лионской, выпускавшей более дешевые шелковые ткани.

В 20-е годы XIX в. в бельгийских провинциях была широко распространена рассеянная мануфактура, но в эти же годы стали появляться уже достаточно крупные предприятия с числом рабочих от 200 до 500 человек. Так, в 1811 г. в департаменте Урт на 140 предприятиях угольной промышленности было занято 6578 рабочих, причем на 10 предприятиях работало по 200 рабочих, на 9 — от 80 до 200 человек, на 81 — от 11 до 50 рабочих, на 40 предприятиях — от 1 до 10 рабочих. В департаменте Жемапп на 191 предприятии работало 11227 рабочих, только на 5 из них более 200 рабочих, на 53 — от 50 до 200 человек, на 130 — от 11 до 50 рабочих и лишь на 2 предприятиях — от 1 до 10 рабочих [96] . Более 800 человек работало у Пасьянса и Орлоза в департаменте Льеж, у фабрикантов хлопкопрядильной промышленности — по 200–300, а иногда и более 400 рабочих. Например, на фабрике Тиберинга и Ко в Сен-Дени, близ Монса, были заняты 484 прядильщика, в фирме де Во и Ко в Генте работали 436 рабочих, у Росселя и Ко — 348 прядильщиков, у Ливена Бованса — 340 рабочих. В Тропшьенне тот же Бованс имел 416 рабочих [97] . В департаменте Шельды на 20 предприятиях работали 2273 рабочих. В суконной промышленности в Вервье также было несколько крупных фабрик, на которых работали более 200 рабочих (у Биолея, Франсуа и сына, Энглера и Ко, Симони).

Знаменитая на всю Европу ковровая фабрика Пиа Лефевра в Турне в рекламе объявляла, что на ней работают 4500 человек: 900 — в мастерских, остальные — на дому. Все эти данные о развитии бельгийской промышленности, почерпнутые нами из работы Демулена, во многом совпадают с данными и выводами Е.В.Тарле [98] .

Столица бельгийских провинций — Брюссель издавна славилась производством кружев. Здесь имелось 18 контор, которые давали работу 10 тыс. рабочих. Хлопчатобумажное, шерстяное и бархатное производства в Брюсселе давали работу 84 тыс. рабочих [99] . Но наиболее характерными для Брюсселя были мелкие предприятия: из 80 ткацких фабрик на 71 было от 1 до 10 рабочих, на 6 — от 11 до 50 человек. И только на фабрике Эремана было 54 рабочих, у братьев Шавей и Фридриха — 103 рабочих, у Энглера — 127, в Генте на 16 фабриках набивных тканей было 1145 рабочих (на 8 фабриках — от 11 до 50 человек и на остальных — от 51 до 200 рабочих) [100] .

Близость к передовым в промышленном отношении странам — Англии и Франции, наличие запасов каменного угля и железной руды, крайняя дешевизна рабочей силы — все это способствовало развитию в Бельгии каменноугольной промышленности и металлургии. Металлургическая промышленность в начале голландского режима представляла собой тип мелкой промышленности. На доменных печах работало от 9 до 16 рабочих, в кузницах — от 7 до 10, в плавильнях и на молоте по 3 рабочих [101] . Однако в дальнейшем эти мелкие предприятия стали объединяться. Так, Жомен в Марш-ле-Дам имел уже 3 доменные печи (на них работало 29 человек), 3 кузницы (33 рабочих), 6 плавилен (21 рабочий), 3 кузнечных горна (12 рабочих) и 4 дробильные установки [102] . В кожевенном производстве также преобладали мелкие мастерские, где трудились от 2 до 10 рабочих. В департаменте Шельды в 70 кожевенных мастерских работало 700 человек, в Форе на 120 предприятиях — 201 рабочий, в департаменте Жемапп в 88 мастерских — 440 кожевников, в Урте — 500 рабочих в 149 мастерских, в Самбре и Мозеле — 155 рабочих в 54 кожевнях [103] .