Чтение онлайн

Стромберг и глазом не моргнул, лишь отдал распоряжение, и ещё один отряд бросился на штурм башни Линдхольма. Эрик застонал. Обернулся к Гансу и Юхану:

— Их много, они до нас докопаются. Была бы у нас хоть маленькая пушечка!

— Пушек нет, — заявил Юхан.

— Но много сала, — задумчиво протянул Ганс. — Помню, когда я был маленьким, мы пошли в лес и взяли с собой…

— Ганс, дружище, покороче!

— Бочки с салом можно поджигать и кидать вниз.

Под звуки разбираемого завала они начиняли бочки пороховыми зарядами и протаскивали фитильки сквозь толщу сала. Вскоре они подтащили к окну в караулке десять самодельных бомб. Юхан поджигал, барон рассчитывал время горения, а Ганс командовал, куда кидать. Первая бочка отправилась в полёт раньше, чем фитилёк прожёг путь к пороху. Она упала в гуще солдат, никого не задев и застряв между каменными блоками, а удивлённые солдаты подошли поближе, разглядывая щедрый подарок. Многие не ели несколько дней, обходясь тремя глотками тухлой дождевой воды.

И тут бочка оглушительно взорвалась! Куски горящего сала вперемешку с деревянными щепками разлетелись во все стороны, ошпаривая людей кипящими брызгами и раня обломками. Раздались крики боли и ярости, но вскоре они стихли и внизу началась непонятная возня. Барон перегнулся из окна и увидел, как раненые солдаты поднимали с земли запылённые ломти сала, и, перекидывая с ладони на ладонь, жадно откусывали и глотали огромные куски. Капитан, чьё лицо заливала кровь из рваной раны на лбу, сидел на камне и облизывал смалец с грязных рук.

Эрик сжал зубы так сильно, что на скулах вздулись желваки. Он посмотрел на Стромберга, застывшего, как могильный памятник самому себе, и распорядился:

— Юхан, Ганс, тащите из кладовки бочки с салом. Без пороха.

Он свесился из окна и крикнул:

— Эй, внизу, отойдите. Я буду кидать сало, — и принялся скидывать одну бочку за другой.

Десятки тяжёлых пузатых бочек — гастрономический разврат Марты — гулко шлёпались к подножию башни. Какие-то разбивались, и белые ароматные куски прыгали по серым камням, какие-то укатывались к пустой конюшне. Солдаты завопили от радости, когда убедились, что пороха в сале нет.

— Раздайте голодным, капитан! И заставьте Стромберга сдаться. Мы проиграли! Не потому, что русские сильнее или храбрее нас, а потому, что Калин расколот надвое. Городские распри сделали нас лёгкой добычей. Мы всегда плевали на купцов из Нижнего города, а теперь они наплевали на нас. Сдавайтесь, спасайте себя, своих жён и детей!

Солдаты внимательно слушали пламенную речь барона. Они устали от осады, голода и болезней, и потеряли надежду на спасение. Слова барона затрагивали в ожесточившихся душах самые потаённые желания. Стромберг заметил перемену в их поведении, что-то гаркнул, но его никто не слушал.

— Я говорил с Меншиковым, он пропустит королевские корабли в нашу гавань, — продолжил барон. — Мы погрузимся и отплывём в Стокгольм. Никаких пленных, контрибуций и позорных условий, пятнающих воинскую честь. Мы просто сядем на корабли и поплывём домой! Заставьте Стромберга сдаться, или мы все умрём!

Граф вытащил пистолет, хладнокровно прицелился и выстрелил в барона. Пуля звонко ударила в балку над головой Эрика, обсыпав его каменными крошками. Он спрятался и сел на пол у окна. Закрыл лицо руками:

— Мы потеряли наш Калин. Мы должны вернуться на родину…

Он услышал, что солдаты перестали долбить кирками засыпанный вход на кухню, и слёзы выступили у него на глазах.

Он не знал, что произошло между Стромбергом и штабными офицерами, но видел, как всю ночь командование Верхнего города заседало в губернаторском дворце. Утром ворота надвратной башни ненадолго открылись, и солдат побежал в Ратушу с депешей. Стена, опоясывающая холм, опустела, лишь две старые гаубицы сиротливо жались друг к другу. Во всех домах началась оживлённая суета. Пришёл раненый в голову капитан и сообщил, что капитуляция назначена на завтра.

Башню Линдхольмов оставили в покое.

Барон решил собрать вещи, но галерея, ведущая из кухни в новое крыло, была намертво завалена обломками. Он приказал Гансу и Юхану копать проход, но скоро понял, что им не справиться. Да и какой смысл?

— Хватит, — сказал он. — Пусть новый хозяин разбирает завал. Покину Калин налегке.

— А как же ваши картины, столовое серебро, одежда? — спросил Юхан.

— Это добыча победителя, Юхан.

— Почему вы не хотите остаться? Русский генерал сказал, что примет всех желающих.

— Стать на колени перед Меншиковым и присягнуть на верность России? Мне, шведскому барону?

— Зато будем жить как раньше, — ответил Юхан. — Отремонтируем тут всё. Может, женимся когда-нибудь, детишек заведём…

Барон с подозрением уставился на слугу:

— Ты дурак, Юхан? У меня никогда не будет детей, тебе ли не знать? Моя судьба — умереть в одиночестве, — Эрика передёрнуло. — И не слоняйся тут без дела! Нагрей воды, я желаю мыться и бриться. И принеси мыла и масла! Принеси всё, что найдёшь у Марты. И хоть какую-нибудь чистую одежду.

Он собирался проститься с Маттео.

Поздно вечером, когда благоухание жасмина затопило город до самых башенных бойниц, Эрик выбрался из окна и спустился на пляж. За ним вылез недовольный жизнью Юхан. Лишиться хозяина, с которым прожил четверть века, — не шутка! В Нижний город их пропустили без единого вопроса. Они пересекли непривычно пустую Ратушную площадь, обогнули Домский собор, воткнувший в небо ажурную готическую колокольню, и прошли мимо роскошных зданий купеческих гильдий. Главная улица больше не выглядела вымершей. Кое-где, несмотря на поздний час, горели свечи, и можно было заглянуть в окна и увидеть, как горожане коротали тёплый июньский вечер. Стромберг был прав: для купцов ничего не изменилось. Не изменится и завтра, когда новые хозяева взойдут на патрицианский холм.

В гостиной фрау Майер за пустым столом тихо сидели хозяйка и синьор Мазини. Тётушка с трудом поднялась, чтобы обнять племянника, и стало заметно, как одряхлела она за последние недели.

— Милый мой, Агнета умерла, ты знаешь?

— Знаю. Она отправила Линду в монастырь.

— И правильно. Негоже ребёнку видеть, как мать умирает от чумы.

— А она от чумы умерла?

— От чего же ещё? Отослала всех слуг, чтобы никто не заразился. Конечно, от чумы.

Эрик подумал, что это подходящая версия. Рассказывать правду он не собирался: она никому не нужна и принесёт лишние страдания. К тому же, умершую от чумы никто не осудит за детоубийство. Мазини горестно воскликнул:

— Ах, она до самого конца думала о других! Какое доброе сердце! А я бросил её без помощи, без утешения, без последнего прощания!

— Вряд ли бы она вам обрадовалась, Мазини, — буркнул Эрик и повернулся к Катарине: — Шведы завтра покинут город, тётушка. Мы сдадимся и уплывём за море.

— Нет! — у Катарины брызнули слёзы.

— И вы тоже? — взволнованно спросил Мазини.

— Я тоже.

— Господи, какое горе! Как же так, бросить свои дома, уехать непонятно куда! — запричитала Катарина, у которой не осталось родни, кроме Эрика.