Чтение онлайн

Капля пота скатилась по позвоночнику. Как бомба с подожжённым фитилём, он готов был взорваться в любую минуту, но терпел: Маттео под ним хрипел, всхлипывал, шептал что-то неразборчивое и судорожно работал бёдрами, загоняя свою трудную добычу.

Паря в блаженном мареве отсроченного счастья, Эрик неотрывно смотрел на искажённое лицо Маттео — взрослое и незнакомое. Казалось, новое удовольствие открыло новую грань его личности — дерзкую, безрассудную, мятежную. Невыразимо привлекательную и противоречивую. Бесполое существо? Не мужчина, не женщина, не ребёнок? О нет, теперь никаких сомнений! Маттео — мужчина. Лучший из всех, кого знал Эрик. Единственный. Он сжал мышцы, обнимая тугую плоть, и Маттео сорвался. Заскулил и выгнулся, содрогаясь от острого незнакомого наслаждения. Эрик закрыл глаза, несколькими движениями помог себе и растворился в жгучем глубинном ослепительном взрыве. И, как убитый, рухнул на Маттео.

Они засыпали от усталости и просыпались, чтобы снова любить друг друга. Эрик помнил, как заботливый Юхан принёс им одеяла и подушки, а потом ему приснилось, что слуга и музыкант о чём-то шептались, словно заговорщики. А под утро померещилось, что пришла зима, и он проснулся, дрожа от холода. Маттео в комнате не было. Эрик оделся и спустился вниз.

В гостиной фрау Майер собрались слуги, старые приятели и соседи. Всем хотелось попрощаться с бароном, отплывавшим на далёкую родину. Барон Линдхольм — единственный из аристократов, кто не брезговал водиться с жителями Нижнего города. Катарина выставила на стол щедрые закуски и бочонок пива.

Эрик заметил фрау Карлсон. Без живота, но с маленьким свёртком в руках. С любопытством заглянул в кружевные пелёнки:

— Кто у вас родился?

— Мальчик. Я назвала его Густав.

Так звали отца Эрика, дедушку этого младенца.

— В честь деда?

— Угадали.

— А как зовут вас, фрау Карлсон?

— Мария.

— Это имя моей матери.

— Говорят, она была красавицей и умницей — жаль, что рано умерла. Моя мать всегда хорошо о ней отзывалась и назвала меня в честь неё.

Никогда раньше он с таким тщанием не разглядывал её безмятежное лицо с россыпью тусклых веснушек и пухлыми губами. Рыжеватые локоны выбились из-под плоёного чепца. Но больше, чем внешнее сходство, убеждали её отвага, жизнелюбие и решимость идти наперекор судьбе. Все Линдхольмы этим славились.

— Мария, мне жаль, что я узнал вас слишком поздно.

— По-моему, вы узнали меня в самое подходящее время, Эрик, — лукаво улыбнулась она.

— Я обещал вам лучшие места на концертах синьора Форти, но теперь…

— Не волнуйтесь, герр Меншиков уже подтвердил мой абонемент.

— Вы, как всегда, предприимчивы.

— Я просто люблю синьора Форти.

— Это у нас фамильное?

— Возможно, — хохотнула фрау Карлсон. — Я за ним присмотрю.

Эрик на глазах у всех обнял фрау Карлсон вместе со свёртком и шепнул:

— Спасибо, сестра.

Колонна под шведскими воинскими знамёнами, во главе которой выступал затянутый в чёрное исхудавший и постаревший Стромберг, вышла в полдень из ворот Верхнего города. Калинцы стояли вдоль улиц, прижимаясь к домам и прощаясь с бывшими согражданами, а дети визжали и подпрыгивали впереди губернатора. Горожане не радовались, но и мрачной подавленности не проявляли. Были шведы, стали русские — главное, что складочное право не отобрали.

Бургомистр и члены магистрата выстроились на Ратушной площади на пути следования колонны и попрощались с вельможами чопорными поклонами. Процессия растянулась на полмили. Первыми выступали военачальники, затем гражданские, после них — члены семей, а в заключение — те из слуг, кто пожелал уехать в Швецию. Ни лошадей, ни крупного имущества взять с собой не удалось: три королевских фрегата и без того были перегружены.

Эрик услышал, как топот тысяч ног приближается к дому Катарины, и начал торопливо прощаться. Пожелал слугам найти добрых хозяев, купцам и соседям — спокойной жизни и прибыльной торговли, старику Гансу — здоровья, зарёванной Марте — хорошего любовника, опечаленному Мазини — вдохновения, а притаившейся у крыльца Сюзанне — щедрых клиентов.

Лишь с синьором Форти он не попрощался — если не считать бессонной ночи, полной самых искренних прощальных ласк. Его тело ещё горело, и Эрик не знал, остынет ли когда-нибудь этот неистовый жар.

Даже к лучшему, что Маттео не пришёл его провожать! Нет таких слов, чтобы навек попрощаться со своей первой и единственной любовью. Плут Юхан тоже исчез. Эрик обнял тётушку и застыл, прижав её к груди. Катарина проливала горькие слёзы, но, обессилев от скорби, уже не жаловалась и не причитала. Когда голова колонны показалась на Главной улице, Эрик улыбнулся:

— Прощайте, калинцы! Мира вам и процветания! И складов, набитых перцем!

Он легко сбежал с крыльца и по праву рождения занял место рядом со Стромбергом, бывшим губернатором Верхнего города.

В гавани царило столпотворение и смешение народов. Торговым судам пришлось потесниться у грузового причала, чтобы шхуны Карла XII могли забрать цвет калинского общества. Русские линкоры окружили гавань и нацелили грозные пушки на шведов: дабы чего не учудили. Почётная капитуляция проходила под дулами орудий.

Со всех сторон доносилась немецкая, шведская и русская речь. Люди кричали, смеялись, плакали. Некоторые прощались с близкими, кто-то пьяно горланил похабную песню, кто-то плюхнулся в воду между бортами кораблей, а над головами в поисках лёгкой поживы реяли тучи надоедливых чаек. Никогда ещё калинский порт не переживал такого людского нашествия.

По голубому небу неторопливо плыли белоснежные облака, прохладный ветер трепал разноцветные флаги. Эрик устроился на кормовой палубе неподалёку от бизань-мачты. Тут же располагались каюты капитана и его помощников, но барон сомневался, что ему выделят надлежащее спальное место. Шхуна просела выше ватерлинии, а народ всё прибывал и прибывал. Его вельможные соседи подавленно молчали, скользя взглядом по крепостной стене и крышам домов. Он тоже поднял глаза, посмотрел на свой родовой замок, прижавшийся к серой скале, и не заметил, как подошёл Стромберг.

— Когда мы прибудем в Стокгольм, я буду вынужден доложить его величеству о вашем возмутительном поведении во время осады, — прокаркал он.

Позади него стоял паж Томас. Он морщился, словно от зубной боли, и буравил Эрика умоляющим взглядом. «Простите меня», — прошептал он беззвучно одними губами. Барон равнодушно глянул на них и отвернулся. Он больше не испытывал никаких чувств к графу Стромбергу: ни детского обожания, ни возмущения, ни гнева, ни стыда. Его душа освободилась от многолетней обиды, и он уже не понимал, почему отношения с этим человеком он считал такими важными. Несчастный безумец, фанатик и лжец. Пустое место.

Другое переживание овладело им, вытеснив все прежние. Чувственные открытия минувшей ночи подарили ему ощущение внутренней свободы и безусловной правоты. Он больше ничего не боялся, он избавился от незримых телесных оков. Он вкусил плод с дерева познания и теперь мечтал вкусить плод забвения, потому что единственное, что его тревожило, — предстоящая разлука с Маттео. Он врал, когда говорил, что решение принято. Долг и честь устроили в его сердце кровопролитную войну с любовью. Он не знал, как жить без Маттео.