Чтение онлайн

Каждое словцо оттенял он мягкой паузой. Синие глаза неотрывно глядели на короля, и Джеймс пропадал в этом пьянящем, завораживающем взгляде, время останавливалось, когда говорил Белокурый.

— Эй-эй, погоди, что значит — убрать? — королю все-таки удалось стряхнуть морок. — А выйду-то я из замка как? Не положу ведь я в одни руки всю Дугласову стражу?

— Мое дело — предложить Вашему величеству, — отвечал Патрик, пожав плечами. — Я же не Леннокс, не Аргайл, не Бранксхольм, я вообще пока никто — мастер Хейлс, как меня величает ваш регент… а это титул моего дяди! Я не могу поднять людей в достаточном количестве, чтобы штурмовать Эдинбургский замок… да и кто смог бы?

Это был бесчестный ход. Король надулся, он терпеть не мог, когда ему напоминали о гибели Леннокса, и еще о том, он ничто не властен сделать самолично — даже просто подтвердить права наследования, чистые, как слеза.

Патрик тем временем легко поднялся на ноги, выхватил из числа танцующих свою смеющуюся даму и без запинки вошел в фигуру гальярды.

Это был не первый и не последний намек, не первый и не последний соблазн, момент обольщения. Белокурый чуял это в себе, как кровь, как страсть, как дыхание — умение совратить живую душу человеческую, и пробовал силы в древней и темной науке пленять человеческие сердца. Можно бы назвать это качество умением убеждать, но столько в нем было лукавой прелести… Патрик обнаружил, что ему верят — даже там, где напропалую лгал, но ведь все обращало в правду его чистое, искреннее лицо, его полумальчишеское обаяние и чистосердечная веселость. А ложь — это такая приправа, к которой привыкаешь, и после без нее жизнь кажется пресной. За трапезой, между переменами блюд, возвращаясь с охоты, в паузе паваны — всюду проходили эти его ловкие слова, говорящие не столько о действии, сколько о возможности действовать, подставить плечо, оказать поддержку… если то будет угодно Его величеству.

Но решиться Его величество должен был сам.

Открытый дом Босуэлл-корт принимал не только нищих, страждущих и клириков, но стараниями Брихина туда проторила дорогу знать. Всем было любопытно поглядеть на наследника фамилии Хепберн, и Дивный граф блистал, благо, не столь уж много ему усилий требовалось для блистания. Эрскины, Ситон, Синклеры, Бортсвик, Кармайкл, Кокберн, Сомервилл — с молодыми наследниками столь же молодой хозяин дома находил общий язык с полуслова. Проказы и каверзы, охота и скачки наперегонки — то была буйная ватага молодежи, в равной мере и привлекательной, и опасной. Старшее поколение принимал Брихин, вел умные разговоры, а отцы семейств, тем временем, внимательно изучали сорванца Босуэлла, прикидывали в зятья — чай, уже семнадцатый год жеребчику… пора бы в стойло. Между старшими и младшими в те поры показались и средние — по возрасту и по весу. В Эдинбург прибыли Кемпбеллы.

Братьев Кемпбеллов тогда было четверо — сам Аргайл, по прозвищу «Хмурый Колин», Джон Ковдор, Арчибальд Скипнесс и младший Дональд, без земельного владения; их папеньке повезло в сыновьях, и стая получилась на диво и почти на одно лицо — невысокого роста, горластые, светлоглазые, хладнокровные и злопамятные. Аргайл, по родству поддержавший мятеж Леннокса в двадцать шестом году, теперь при дворе предусмотрительно не показывался. Джон Ковдор, самый осторожный из братьев, любой необходимости быть в столице предпочитал свое логово в Нагорье. Арчи же Скипнесс прибыл ко двору, сопровождая племянника, наследника графства. Гиллеспи Рой Арчибальд Кемпбелл, мастер Аргайл, за скандал в Хантли, где беременной от него обнаружилась его собственная тетка, был выслан отцом на год на Западное побережье, в Инверери, а теперь вот отправлен в Эдинбург, где, поговаривали, Аргайл ищет наследнику невесту. Босуэлл обрадовался Бурому Волку, как родному, хотя и был тому всего лишь скольки-то-юродный кузен. Снова можно говорить на гэльском, спрашивать новостей о Джордже, упиваться горскими россказнями. О конфузе с тетушкой помянуть воздержался — Рой не из тех, к кому легко подойдешь с шуткой подобного рода — но спросил об известном:

— И что же, Рой, женишься?

— Правду сказать, это лучшее, что можно сделать в мои годы, коли найдется девка доброй крови да с хорошим приданым, — здраво отвечал тот.

«Доброй кровью» Рой Кемпбелл именовал ни много, ни мало, дочь Аррана, Элен, кузину короля, сестру признанного наследника престола. Король принял горцев любезно, но прохладно: Кемпбеллы были из тех, на ком против МакДональдов сыграл покойный отец его, завоевывая главенство на Островах, но Кемпбеллы и сами подчинялись очень условно, пока лишь был соблюден их интерес. Арчибальд Кемпбелл Скипнесс, варварски яркий в горском наряде, обернутый в тартан сине-черных цветов своего клана, имел язык змеи и плавную грацию лиса, и дамы замирали непроизвольно, переставая перешептываться — в том числе, и самые дерзкие среди них — едва лишь Скипнесс показывался в зале. И только леди Глэмис, так стремившаяся уберечь честь своего достойного мужа от кривотолков королевского двора, отвечала на оценивающий взор горца легкой улыбкой, от которой Босуэлла всякий раз охватывало чувство стыда — за собственную детскую доверчивость. Сам он от чар леди Глэмис излечился, но видеть, как Дженет Лайон осуществляет все то же самое с другим…

— Он ее завалит на спину, вот те крест, — наблюдая перекличку их взглядов, хладнокровно отметил Рой Кемпбелл. — Наш Арчи охоч до баб, что твой хорь до курей, вскочит на каждую.

— Это пока яйца не прищемили, — предположил Патрик.

— Скипнессу-то? — Рой взглянул на него, откровенно веселясь. — Скипнессу?! Хочу я посмотреть на бойца, который на такое отважится — прищемить ему яйца! Если только это будет не сам Глэмис, конечно. Джон Лайон бабе своей вертеть хвостом не позволит. Но пока его при дворе нет, Арчи и стараться-то много не придется… у нее течка, Босуэлл. Смотри, смотри, как круп выгибает, сучка просоленная…

— Мастер Аргайл так считает? — заинтересовался епископ Брихин, которому племянник свободным вечером излагал события дня. — Так это нам на руку, очень на руку!

— А мне не позволили! — мстительно отозвался граф. — И что нам теперь за выгода, если Скипнесс нарушит Глэмису чистоту простыней?

Но Брихин размышлял вслух, нимало не обращая внимания на вопрос:

— Глэмис… кто там у него в друзьях? И кто рядом? Ковдор? Но тот не сдаст брата. Покойник Сазерленд, вроде, Лайону был приятель… может, его вдова? Нужен близкий человек, чтоб не возникло и сомнения в правдивости слуха. Ладно, там поглядим.

Взгляд у его высокопреподобия Брихина, человека не по молодости праведного, при тех словах был мечтательный.

— По одному, — нежно произнес он, — по одному обезглавим, граф.

Шотландия, Мидлотиан, Эдинбург, Ситон-хаус, апрель 1528

Но прежде грядущих казней его преподобие Брихин заплатил долги — кому надлежало.

На сей раз не только попросили присесть, но пригласили к обеду, и щедротами Господними перепал сыр, копченая сельдь, постный порридж, пирог с брюквой — все, что сестрица искренне считала за пир, пригодный для услаждения. Епископ похвалил себя за наставление графу ничего не брать в рот в этом доме: есть здесь означало отбить вкус к хорошему столу, фамильная бережливость в Джоанне с возрастом явно перерождалась в скупость. Вот редкостной теплоты встреча, когда родичам, оказавшимся за столом, не о чем перемолвиться и словом — они, впрочем, и не пытались, и выглядело это преломлением хлеба меж старыми врагами. Церемониал был точный и устрашающий, вдова Ситон держала дом крепкой рукой, послушницы, привлекшей внимание Джона, нигде не было видно, и епископ уже заскучал, когда вместо десерта сестра выложила на стол маленький бумажный сверток…

— Что это?

— Снотворное леди Килспинди, которое оказалось бы в бокале Босуэлла, будь моя воля. Цена Уинтона, Джон.

Так, значит, казначейша все-таки балуется известного рода зельями… какой хороший повод поговорить с Данбаром о волшбе! Но едва он протянул руку, вдова Ситон убрала свою:

— Но не прежде, чем ты принесешь мне дарственную.

— Считай, ты ее получила.

— Не льсти себе надеждой, ничего личного. В твоих словах, знаешь ли, был смысл — про то, что наверху, при Джеймсе, останутся те, кто с ним сейчас.

— Так оно и есть. Я не стал бы говорить вещь, заведомо ложную — именно тебе.

— Хотя нет… тут есть кое-что личное. Из него получится лучший граф, из этого паренька, чем из нашего брата Патрика… должна же я была окончательно лишить Болтона этой надежды?

— Не могу сказать, что мне больше нравится — твоя честность или твоя безжалостность.

— Не можешь сказать или не можешь выбрать? И, да, Джон…

— Джоанна?

— Если тебе вновь потребуется моя помощь — обращайся. В хозяйстве Хепбернов найдется еще два-три куска земли, которые отец обещал мне в приданое, да так и не отдал.

Шотландия, Эдинбург, Босуэлл-корт, апрель 1528

В те поры Хепбернов вдруг посетил сам Джеймс Гамильтон Финнарт, Арранский бастард. За малолетством своего брата, за старостью и болезнью отца, был он признанный вождь семьи, и личность в целом прелюбопытная. Красавец, едва за тридцать, интеллектуал, получивший образование в Париже, архитектор, военный техник и фортификатор высшей пробы, человек, превративший клеймо незаконного происхождения в гордый титул, блестящий воин, совершенно бесстрашный в бою — и хладнокровный палач графа Леннокса. Как это сочетается в одном и том же человеке, задавался вопросом Босуэлл, рассматривая собеседника, просто уму непостижимо. Финнарт до некоторой степени был союзником Ангуса против Леннокса, но по итогу вышло, что Ангус наглым образом подвинул фамилию Гамильтон от регентства — и не забыть, ни простить ему этого Финнарт не мог. Он не рассматривал Хепбернов, как серьезных игроков на поле, однако уже поддался любопытству — Арчибальд заинтриговал его своей неприязнью к Белокурому, и Джеймс Гамильтон возжелал проверить отдельные свои умонаблюдения лично. И вот теперь, у камина, в уютнейшем кресле, по левую руку от епископа Брихина, и согревшись глотком-другим доброго виски — что же он увидел перед собой?