Чтение онлайн

Меньше, чем за полгода в Караульне, еще до зимы, молодой Босуэлл оброс слухами, сплетнями, сомнительной славой, и одновременно проникся уверенностью в собственной силе, которой так щедро питали его кинсмены и все те, кто искал у него защиты и справедливости. Босуэлл действительно выслушивал каждого, действительно не искал личной мзды, кроме положенной, был для лендлорда довольно честен и справедливо делил добычу в своей своре… вот о добыче — отдельно. Его охранные рейды к южанам сперва становились рейдами преследования, а затем и вовсе перешли на упреждение. Как легко отсюда, из Лиддесдейла, забывались благие намерения, рисовавшиеся ему в столице — потому что реальность диктовала свои правила. Здесь, в этом паучьем гнезде воров, было не до возвышенных мыслей, он долгое время тратил себя только на то, чтобы привыкнуть, выжить, понять местный нрав, утвердить главенство. Удары сыпались с разных сторон, и предсказать их не было возможности. Шайка покойного Додда трижды наведывалась в октябре в Долину через Спорные земли, и трижды Хранитель выходил в погоню, с каждым разом все уменьшая число ушедших от его гнева живых англичан. Это было законно. Конфискованное у контрабандистов железо осело в кладовых Хермитейджа для последующей перепродажи — и это было законно, «ради его трудов и забот». Он брал себе треть от штрафов на суде, и это тоже было вполне законно — до тех пор, пока рассеянно не взял половину, о чем, понятно, знал только Джибберт Ноблс. А когда уже в пятый раз граф споткнулся на границе за Кершоп Берн о рейдерские отряды, выходящие на грабеж под флагом Дакров, потомственных Хранителей границы Генриха Тюдора, а также под гербом Невиллов, ничто не могло быть более законным, как рейд возмездия. А если от конницы Белокурого в Нортумберленде и Вестморленде оставалось меньше пепелищ, чем от английских визитов к нему в Долину, то потому только, что у графа было чуть более развито эстетическое чувство. Он пачкался незаметно, понемногу — первый вынужденный набег на Тейлоров, свара с Эллиотами, противоборство с Армстронгами, резня Маршаллов, пыточная наука Болтона… но с каждым новым пятном шкура Белокурого неизбежно приобретала такой привычный в Долине окрас — голодного молодого волка.

Англия, Вестморленд, осень 1528

— Как так, — прошипел Патрик, чуть отдышавшись, — ты снял караульных, Рон, если вон они, сучье племя?

Невиллы, сторожевой отряд, чуть было не взяли его на границе леса, обложив с собаками, как кабана. Белокурый и его авангард из большого рейда в три сотни человек ночевали в перелеске, обшаривая окрестности в поисках добычи. Напоровшись на засаду, шотландцы сумели уйти прочь без потерь, но и враг был теперь настороже. За два дня они врезались настолько вглубь к сассенахам, что, проведай о том король, Хранителю Марки пришлось бы давать подробнейшие объяснения по поводу такого «закона и порядка». Хотя, конечно, все же можно списать на преследование и возмездие…

— Снял, — подтвердил Хаулетт, сплевывая на землю в знак презрения к мертвым, — это, видно, другие… а тех еще не нашли, иначе спустили бы ищеек по нашим следам. Давай-ка, пока не поздно, к своим…

Пресветлые лорды на брюхе, ужами, проволоклись до края поля, нырнули в канаву, оттуда — бегом под покров перелеска. Луны не было, фортуна на их стороне. Несмотря на увещевания Болтона не выходить в поле на погляд самому, лэрд Лиддесдейл почти всегда пренебрегал этим ценным советом. В перелеске их дожидался, сторожа коней, спокойный, как архиепископ Сент-Эндрюсский, Роберт Эллиот. Патрик вернулся в лагерь в задумчивости, однако его сомнения принялся горячо развеивать Джон Бинстон, который за время отсутствия лэрда собрал иные сведения: Невиллов вовсе не так много, как показалось графу в безлунной ночи.

— Сколько их, — переспросил Белокурый, — полторы сотни? Э, так их ждет быстрая исповедь.

— А я бы не лез в открытую свалку, мой лэрд, — лениво отозвался Роб Эллиот. — Обойти по тылам проще.

Ясное дело, проще, но славы-то гораздо меньше. В итоге быстрая исповедь в этом рейде ждала именно Хепбернов — благодаря кавалерийской лихости Джона Бинстона и сумасшедшему азарту самого Патрика, отряд потерял убитыми десятка два и пленными до тридцати, включая самого лэрда Лиддесдейла, которого в свалке сшибли с лошади и утащили к себе Невиллы. Собственно, это был разгром, если называть вещи своими именами. Хаулетт Хей, дравшийся возле графа, был оглушен ударом меча, который только случаем не разрубил его пополам, а пришелся плоско по затылку, и его бросили на поле боя, посчитав мертвым, но позже за ним вернулся прозорливый Робби Эллиот. Остальные отправились обратно в Долину, в Хермитейдж, под расправу Болтона.

Мир вокруг скрипел, качался и смердел немытыми телами, кровью, заскорузлой кожей. Грудная мышца слева вверху была распорота скользящим ударом — и джек пробит насквозь, и на рану противно налипла рубаха. Он не помнил, когда это случилось в бою, вот странность. Голова гудела, во рту ощущался вкус железа, запястья и лодыжки онемели — граф Босуэлл, лэрд Лиддесдейл, Хранитель Средней Марки и королевский лейтенант Юго-востока, как беглый виллан, валялся на телеге со связанными руками и ногами, и на ухабах та самая белокурая голова билась о выщербленный борт повозки, в рот лезла омерзительная гнилая солома. Он попытался перевернуться на спину и получил тычок древком пики под ребра — только зубами скрипнул. Ну, с этими скотами говорить не о чем, но будет же какой-нибудь привал, он найдет, как потолковать с командиром. Связан, как баран на бойню, не убежишь, стало быть, придется себя выкупать. Досадно, но дайте срок, деньги все равно вернутся к нему с очередной полусотней коров, угнанных с английской стороны границы. Выкупать придется — себя и остальных, в свалке с которыми он трясся на этой дрянной телеге в неизвестном направлении. Патрик только прикидывал сумму и срок, в который можно ее доставить, почему-то иной исход событий, кроме денежного, тогда не пришел ему в голову. Задумался он, когда к вечеру англичанин, ведший отряд, утомленно осмотрел своих растянувшихся во всю дорогу бойцов и понял, что пора принимать меры. И для облегчения телег с них скинули четверых Бинстонов, украсили их шеи удавками. Вестморленд — не холмы Приграничья, тут деревьев в избытке, немало есть и с толстыми ветками…

— Джентльмены, остановитесь! — прозвучал тут голос с повозки.

Англичанин обернулся, удивился: заговорил один из пленных, хотя по чистоте выговора в это никак поверить было нельзя — совсем молодой белокурый парень с разбитой головой, в окровавленном на груди, рваном джеке с трудом сел, растирая ногу связанными руками, сизыми от прилива крови.

— Не делайте глупостей, джентльмены. Я — граф Босуэлл, я куплю у вас жизни этих людей, назначьте цену за голову.

Я — Босуэлл… на той стороне границы это имело изрядный вес, и Патрик, невозмутимо восседая на телеге, ожидал к себе соответствующего отношения и здесь. И получил обескураживающий ответ, на таком же чистом английском языке:

— Пеньке без разницы твое графское достоинство, малыш!

Добрая дубовая ветвь даже не прогнулась под весом четырех тел…

Первые пять миль он всерьез ожидал, когда из лощины раздастся фамильный клич «иду навстречу» и нагнавший англичан Болтон задаст им жару, потом понял, что остатки его разгромленного отряда не прежде доберутся до дяди, чем сам он может оказаться в петле на ближайшем вязе. Именно это обещал ему Роджер Невилл, командир и дальний родственник графа Вестморленда, когда Босуэлл в очередной раз начал требовать перо, бумагу, гонца и — назначить цену за жизни его и его людей.

— А ты хитер! — отвечал англичан с поганой ухмылкой. — Что, я сам отправлю одного из твоих грязных псов, чтобы он привел через границу подмогу? Да чтоб мне сдохнуть!

«Это уж непременно!» — мысленно пообещал Белокурый и повторил в сотый раз:

— Я заплачу тебе больше, чем ты можешь себе представить, я — Босуэлл…

— А я — архиепископ Кентерберрийский! — с готовностью подхватил Невилл. — Слыхал я, что последнего Босуэлла убили еще при Флоддене, так что не ври… Хочешь оказаться там, вместе с ними? — и указал на стоящих под деревом троих кинсменов Белокурого, у младшего из них, ровесника графа, заметно дрожали колени. — Не волнуйся, и до тебя дойдет очередь, если будешь не к месту открывать рот. Вестморленд еще помотает твои кишки на кулак…

— Молчите, ваша милость, лэрд, ради всех нас! — крикнул на лиддесдейлском арго сорокалетний Руперт Хепберн, прежде чем петля захлестнула ему глотку. — Коли вы спасетесь, так и мы не умрем не отмщенными!

Путь до Рэби-Касл украшался телами удавленных людей Белокурого.

Англия, Вестморленд, Рэби-Касл, осень 1528

Еще полдня медленного, изматывающего, мучительного пути, особенно с учетом того, что пленных шотландцев, конечно, никто не намеревался кормить, лечить, отпускать по нужде. Раскачивающаяся на ухабах телега, смрад крови и нечистот, мелкий противный дождь, и дрожь — во всем теле, которую не унять, потому что октябрь выдался не из теплых. Патрик оставался в сознании, когда англичане достигли Рэби-касла — старого гнезда Невиллов, слишком старого, чтобы быть дружелюбным к пришельцам с севера. Место, куда как знаменитое, когда-то здесь родилась «Роза Рэби», Сесили, мать Эдуарда IV Йорка, несчастного Джорджа Кларенса, отважного и зловещего Ричарда Глостера…подводы прогрохотали в «ворота Невиллов», укрепленные не хуже, чем иные замки Шотландии, затем через широкий двор. Надо же, тоскливо подумалось Белокурому, за эти несколько месяцев в Хермитейдж порой прибывали пленные — таким вот образом тоже, связанные, тушами наваленные в телегу, но Босуэллу в голову не приходило, что однажды и ему придется смотреть на мир изнутри телеги, а не снаружи нее. Превратности судьбы приграничного рейдера. Привычная боль в связанных ногах обострилась и потом резко исчезла, кровь потекла в перетянутые щиколотки, и захотелось вопить уже отновой боли, куда более яркой. Получив очередной тычок древком пики под ребра, Белокурый сел, озираясь, морщась, разминая ступни по-прежнему связанными руками. То, что он увидел, ему совсем не понравилось — стены десятифутовой толщины, башен не меньше десятка и старинный приземистый донжон на южной стороне. Он был готов люто торговаться за свою жизнь, но при виде этого угрюмого серого песчаника первый раз его посетила мысль, что граф Вестморленд может и не польститься на деньги.

— Смотри-смотри, — дружелюбно сказал ему Роджер Невилл, спешиваясь, походя заезжая в лицо кулаком самому молодому из Бинстонов. — Потому что, парень, это последнее, что ты увидишь в жизни.

А затем ухватил за шкирку пробегавшего мимо молодого слугу:

— Эй, ты! А ну, живо давай к его милости да скажи, что тут есть шотландский птенчик, желающий петь лично для него!

И засмеялся. Нехорошо так, гаденько засмеялся.

Ральфу Невиллу, четвертому графу Вестморленду, барону Рэби из Рэби-Касл, было в ту пору чуть за тридцать — мужчина в самом соку, тот жирный тип рыжих, кабаньего облика англичан, который Белокурому был особенно омерзителен. Толстая шея, густая щетина на сытых щеках, небольшие и глубоко посаженные, однако весьма проницательные глазки. Граф только что, за несколько минут до прибытия одного отряда, вернулся с другим из дозора на север — никого не поймал, ничего не поджег, и оттого был слегка не в духе. Даже оленя завалить ему не случилось — вот бывают такие дни, когда дичь, и та считает тебя за дурака и обходит стороной.

— Что там у тебя, Роджер? — брезгливо спросил Вестморленд. — Во имя Пяти ран Христовых, какого дьявола ты приволок в Рэби это отребье? Почему нельзя было вздернуть, где взял?

— Рассудил, что вам будет приятней это сделать самому, — отвечал Роджер Невилл, ничуть не удивясь теплому приему. — Да вдобавок главарь их готов назначить выкуп за себя и остальных…

— Чем? — скептически возразил хозяин. — Шкурами овец, украденными у нас в минувшем месяце? Ладно, Роджер, волоки его в холл, там разберемся… я жрать хочу так, что готов закусить даже этими немытыми сволочами.