Чтение онлайн

Шотландия, Лиддесдейл, весна 1529

Весна пришла в холмы внезапно — запахом талой воды, черными промоинами по насту, ручьями, вернувшимися из-подо льда. Самый сок земли, ее черная кровь, выступал на поверхность, питая корни согревающимся деревьям. Март обрадовал молодого графа, словно избавление из чистилища, однако дороги и бездорожье стали равно непролазны теперь уже из-за паводка.

— Как же ты живешь здесь всю зиму? — вопросил он у Болтона в полном отчаянии.

— Тяжеловато… — вздохнул тот, знаком велев слуге обновить бочонок виски в холле Караульни.

По весне Болтону надоело ждать решения своего племянника, лэрда и господина, и в один прекрасный день он начал паковать вещи. Патрик застал его за разбором богатств, кучей вываленных на пол из ящиков, из сидений лавок, из резных сундуков. Скарб лорда Болтона был весьма немудрящ, если дядя и нажил что за время своего рейдерства в Долине, то хранил свои сокровища в другом укромном месте, а не здесь, где пол усеивали даги, джеки, овечьи шкуры, связки стрел для «щеколды», кисеты с черным порохом и пистоли, седла для галлоуэев…

— Куда это ты собрался, лорд Болтон? — с минуту понаблюдав дядино копание в куче хлама, дружелюбно поинтересовался граф. — Никак к старьевщику в Джедбург?

Старший родственник поднял косматую голову и задержал взор на господине Хермитейджа. Объяснил тому:

— Я человек шершавый и твердый, как кремень… мне лучше убраться восвояси и жить себе тихонько, никому не мешая. Тут двух хозяев быть не может.

Несмотря на зловредный дядюшкин нрав, Белокурому вовсе не хотелось расставаться Болтоном. Дядя прикрыл ему спину на первых порах, и все, что он знал теперь о Приграничье, он узнал от Болтона. Более того, Патрик прекрасно сознавал — захоти дядюшка попервоначалу бунтовать против его графской милости, никогда бы законному наследнику не утвердиться в Лиддесдейле и Хермитейдже.

Босуэлл помолчал, наблюдая несуетные дядины сборы, потом сказал ему:

— Чтоб я еще поверил, что Патрик Болтон умеет «тихонько жить». Брось ты этот мусор, право слово… тебе примерно так же хочется уезжать, как мне — оставаться здесь навсегда. Я не смогу жить в Караульне постоянно, а бросить замок без присмотра — ты куда лучше меня знаешь нрав наших соседей. Ни Хея, ни Эллиота на хозяйстве тут не оставишь. Бинстон хорош, но горяч и слишком молод. В Хермитейдже должен быть Хепберн старшей ветви, и дело с концом. Кроме того, это уже в большей степени твой дом, чем мой…

Патрик Хепберн Болтонский уже не имел ничего общего с тем парнишкой, что стоял, сжигаемый бессильной черной яростью, над телом покойного брата после Флодденской бойни. Белокурый рассматривал его — тридцатисемилетний, крепкий, глыба сплошь из литых мускулов, припорошенный сединой, с лицом обветренным и красным не только от ветра, но и от доброго виски, обнесенным сетью мелких морщинок, он давным-давно жил на Лидделе, охраняя его земли, наслаждаясь этой разбойной и хищной жизнью… интересно, был бы похож на него отец, коли бы остался в живых?

Эта мысль — как выглядел бы его отец в старшем возрасте — по молодости посещала Босуэлла неотступно. После Адама не осталось ничего — ни даже плохонького портрета — кроме воспоминаний его супруги и его самого, сына и наследника. Совсем непохожего на отца.

Болтон сквозь прищур наблюдал за племянником.

— Ты — лэрд, твоя и воля, — сказал он, усмехаясь, — однако ты ж учти, угодничать я не мастак, коли что не по мне. И тебе, графу, то будет кость поперек горла…

— С этим я как-нибудь проживу, — заверил его Белокурый.

Патрик Болтон остался в Хермитейдже и стал капитаном замковой стражи и кастеляном Караульни Приграничья.

Март в таянии снегов, апрель в первой траве, цветущий шест Майского древа — никогда еще у Патрика Хепберна, третьего графа Босуэлла, не бывало столько свободы, силы и безопасности, и этого сладкого чувства неуязвимости, как в ту весну. Казалось, нет преград ни желаниям, ни возможностям — его боялись, его любили, им гордились, и молва превозносила его приграничные подвиги, его прозорливость лендлорда, его справедливое возмездие Хранителя, его почти неизменную, дьявольскую фортуну. Воистину настоящий король холмов. Прошел без малого год от возвращения Босуэлла в Хермитейдж-Касл, и совсем немного оставалось до его восемнадцатилетия. О нем слагали героические баллады на пастбищах — про разгром Армстронгов и побег из Рэби, и одновременно распевали непристойные куплеты, о том, что граф не пропустит ни одной ладно скроенной юбки… дочка фермера Каслтона ходила с пузом до носа, он дал ей денег и давно оставил в покое, потеряв интерес, и все поголовно девицы Долины мечтали обратить на себя его уже не столь разборчивое внимание. Похвалы мужской силе Белокурый принимал молча, с хищной, чуть ироничной ухмылочкой, не отрицая, но и не подтверждая ни количества, ни имен женщин, отчего казалось, что этот красивый парень просто-напросто скромничает. И слухи умножали число его любовниц вдвое. Он же молчал — среди остальных, охотно хвастающихся — только от какой-то интуитивно понимаемой уязвимости, которую не желал разглашать, уязвимости мужчины, даже находящегося сверху, ибо известно ведь, чем кончилось непредусмотрительное женолюбие Олоферна. Пусть лучше трезвонят, чем точно знают, с кем он, где и когда можно застать его безоружным.

— Роб…

— Да, мой лэрд.

Хепберн вместе с Эллиотом, сменившись из караула в дежурном рейде за Кершоп Берн, валялись на южной стороне холма, ловя вечернее солнце. В вереске жужжали голодные пчелы. Роб жевал травинку, и угнездившийся в уголке его девического рта колосок выписывал причудливые фигуры, пока Эллиот не сплюнул на сторону. До выхода в дорогу, до сумерек, у них было еще часа два на безделье.

— Роб, а научи меня… — Патрик умолк.

— Лэрд? — глаза Роберта заискрились весельем.

— Нет, — хохотнул лэрд Лиддесдейл. — Не этому, черт бесстыжий… научи меня драться на ножах, и метать их, как это делаешь ты.

Повисла короткая пауза, Эллиот смотрел в небо, потом произнес:

— Лэрд…

Вот у него было за сотню интонаций этого коротенького «лэрд», которыми он передавал что угодно, любой оттенок чувства.

— Роб, — Патрик хмыкнул, — у меня хватает ума понять, что я не научусь это делать, как ты. Но кое-что, наверное, сумею перенять-то… я знаю дагу, мизерикорд, скин ду, дирк… но короткий охотничий нож, который ты носишь за голенищем — другое. И я никогда не метал их. Научи меня, Роб.

Роберт, повернувшись к графу, опираясь на локоть, смотрел на того, помимо интереса, еще и с уважением. На его памяти, мало кто из господ просил своих кинсменов об услуге, вместо того, чтобы приказать. Но это продолжалось одно мгновение. А в следующее Роб Эллиот уже всем весом лежал на груди задыхающегося Белокурого, в кадык которому упирался тот самый короткий охотничий нож. Их лица были в дюйме друг от друга, а тела распластаны одно на другом, но в этом соединении не было и намека на физическое влечение… только близкая смерть, дышащая в глаза, только холодная сталь на горле.

— Урок первый, — улыбаясь, произнес Робби, — и самый важный. Никогда не доверяй свою жизнь ближнему без необходимости…

И освободил шею лэрда от клинка с той же молниеносностью. Воистину гадючий бросок. Патрик сел, потирая горло, закашлялся, протянул руку — и в ладонь ему лег нож Эллиота: тяжелое лезвие, костяная легкая рукоять.

— И при необходимости — тоже не доверяй, мой лэрд, — без улыбки завершил фразу Эллиот.

Он действительно учил Патрика тому, что знал сам — знал чутьем, самоучка, дикий зверь, обреченный на преследование, охоту, выживание — до срока. До тех пор, пока вечный бег не прекратится, и на быстрый нож Леди Эллиот не найдется другой клинок, побыстрее. Роберт не давал поблажек высокородному ученику, не спуская ни одной ошибки, едко высмеивая за промахи — руки Белокурого от кистей до предплечий были покрыты мелкими царапинами и порезами, пока Эллиот учил его драться, «до свадьбы заживет, коли доживешь, Белокурый!» — дразнил наставник. Они бились обнаженными до пояса, чтобы сразу была видна всякая оплошность, и в первый же раз, прежде, чем Босуэлл догадался, что Роберт таким образом ставит на нем свое тавро, над правым соском уже зацвела рана — клочок срезанной кожи. Эллиот, улыбаясь, следил, как тонкая струйка крови прокладывает себе путь по груди его несостоявшегося любовника.