Чтение онлайн

Жаркое лето выдалось в Приграничье. Сплетни большого мира не достигали Босуэлла, он сознательно закрывал слух, и только одна история, принесенная со Спорных земель Большаком Грэмом, позабавила графа — надежды его честолюбивого лондонского приятеля сбылись, и скромная подруга Белокурого, Джейн Сеймур, стала королевой, после того, как на тонкую шею гордой Анны упал французский меч. Сухое лето, полное пожаров на торфе — одна искра, и все вокруг занималось. В то лето выгорела половина Джедбурга от невнимательности служанки, оставившей на ночь зажженную свечу… страда и жатва, и тучный скот на летних пастбищах. Первый выезд Белокурого был именно, чтобы проверить упитанность сассенахских коров — и Хепберны дошли почти до Карлайла, оставляя по себе запах паленого и привкус свежей крови. Галлоуэи спускались в обмелевший Лиддел в поисках свежести и прохлады, жадно глотали торфяную темнуюводу.

— Недурно, недурно, — похвалил своего лэрда кастелян Хермитейджа, принимая угнанные стада, дорога которым была на бойню и на ярмарку, — хватки ты не утратил…

Первые несколько недель по возвращению Босуэлл приводил в порядок отчетность — вместе с Джибби Ноблсом. В его отсутствие Болтон и Хей потрудились отменно, однако от уплаты королю двадцати тысяч фунтов в казне семьи до сей поры зияла знатная дыра, закрывал которую Хранитель Марки исключительно с английских денег — тех ли, что получал от Дакра, или тех, что выручал за краденый скот. Он просыпался на рассвете в своей спальне в Южной башне и прислушивался к окликам караульных на стене… солнце медленно заползало внутрь покоев сквозь щели в ставнях, оживляя красками старинную шпалеру с видом осады Хермитейджа еще при Дугласах, резной дубовый ларь с бельем, темный, отполированный прикосновениями стол с кипой бумаг на нем, книгой, оплывшей свечой, установленной на черепок от разбитой глиняной кружки. Никакого роскошества — солдатский, разбойничий притон, но как он был люб его сердцу… заслышав, что лэрд проснулся, в спальню входил Йан МакГиллан или сын его, Хэмиш, с бадейкой горячей воды, с кувшином холодного эля, шуршали в камине, вычищая золу, высекали искру из кремня, и огонь постепенно поселялся в огромном каменном зеве. Лэрд, поеживаясь, выныривал из-под одеяла, требовал эля, долго пил, потом падал обратно в постель, на нагретое за ночь место, закидывал руки за голову и лежал, уставясь невидящими глазами в тяжелое сукно балдахина… думал. Еще позже, если его милость решительно не желал покидать спальню до полудня, в дверь осторожно скреблась хорошенькая Мэг МакГиллан с подносом, уставленным простой, но сытной едой — потаж, хаггис, сыр, свежий хлеб, масло. Лэрд жестом отсылал ее, по-прежнему лежа, что-то жевал лениво, снова тянулся за элем, снова вставал облегчиться, звал Хэмиша, одевался, потягиваясь, терпел возню брадобрея у своего лица, доводимого до гладкости почти каждый божий день, бывал ли он при дворе или в Долине, затем спускался в холл…Йан МакГиллан теперь везде таскал дочку с собой, опасаясь, как бы пылкая девчонка не влипла без присмотра в какую-нибудь историю. Так он привез в то лето ее с собой в Хермитейдж. Вот тут-то Мэг как раз и влипла — по уши втюрилась в Патрика Хепберна.

Женское население Хермитейдж-Касла по-прежнему, как во времена первого появления Белокурого в Караульне Лиддела, составляли две категории: приличные замужние дамы, жены и подруги приграничников, и все прочие — прачки, кухарки, горничные, швеи, девушки, которых простучали до донышка охотники за сладким, которым просто нравилось менять парней, тем паче, что на верхушке пирамиды, во главе своры самцов, живущих грабежом и резней, постоянно разрываемых похотью, стоял сам Белокурый граф Босуэлл, изящно сочетающий в себе красоту с обаянием, мужскую силу и чувство юмора, ухватки насильника и манеры лорда.

Мэг росла у тетки-монахини, прислужницей в монастыре Нанро, неподалеку от Хейлса, лэрда Лиддесдейла последний раз видела очень давно и потому была ошеломлена и очарована его милостью глубоко и необратимо. Патрик же с детства считал МакГилланов каким-то естественным продолжением себя самого, как конь или клинок, хотя и одушевленным, и вообще у него в привычке было держаться с личными слугами хоть на некотором расстоянии, но просто. Он порой шутил с Мэгги, когда та стелила ему постель или чинила белье, безобидно и весело, как с младшей сестренкой, и в какой-то мере почитал ее таковой, а порой и не замечал вовсе. Он и не думал, какую бурю поднимает в шестнадцатилетней Мэг своими ласковыми поддразниваниями, тем паче, обычно и она отвечала ему, храбро и весело. Девушка томилась, сама не зная, почему, но совсем скверно дело обернулось, когда, проходя коридором до кухни, она случайно услыхала обрывок разговора между Энни-посудомойкой и рыжей Бесс, швеей — отчаянней их в замке девчонок не было…

— Ну, я и говорю ему: ваша милость, лэрд, вы уж полегче, а то до печенок достаете, как глубоко долбите меня. А он засмеялся этак, как он умеет, и отвечает: Бесс, я тебе и половины не вставил пока, терпи, мол, детка, у Хепбернов у всех такое в штанах…

— Брешет, — убежденно возразила Энни. — Тут в Караульне половина гарнизона — Хепберны, а я ни у кого не видала подобного.

— А то ты с половиной гарнизона переспала! — усомнилась Бесс. — Так я потом рассмотрела, когда он свою штуку мне в рот засунул, толстый он у него и длинный, чисто как у этого его проклятущего жеребца…

— Да ладно! — не поверила Энн, которой еще не выпала честь узнать лэрда Лиддесдейла с этой заманчивой стороны.

— Ну, может, немного меньше… Но сладко с ним, Матерь Божья, как ни с кем не было! Наш лэрд, дай Бог ему здоровья, мужчина в силе! Всю-то ночку меня охаживал…

Мэг, не дыша застывшая в дверном проеме, помимо воли вообразила себя с жеребцом его милости, только немного меньше, и миски валом посыпались из ее рук.

— Да тихо ты! — цыкнула на Бесс быстроглазая Энни, заметив ее. — Ты не одна тут…

— А! Малютка МакГиллан, папочкина радость! — Бесси смерила Мэг с ног до головы насмешливым взглядом. — Пусть знает, куда приехала. А ей-то что, другая дорожка выпадет, думаешь? Небось не из благородных! Пискнуть не успеет, а окажется под ним на спине, и ноги врозь, он же трахает все, что шевелится… Эй, Мэг, ты у нас нетронутая? Вот он-то тебя смачно раскупорит! — и Бесс сделала непристойный жест.

Мэг залилась краской и метнулась прочь, сопровождаемая язвительным хохотом Бесси. Эти ужасающие и волнующие откровения никак не вязались в ее сознании с совершенным, непорочным лицом Патрика Хепберна, который, с ее точки зрения, более всего был похож на архангела Гавриила, чудом заблудившегося в Приграничье, а архангелам, конечно, не положено иметь мужское свойство, как у коня… но когда тем же вечером лэрд Лиддесдейл, проходя мимо нее в холле, подмигнул ей, отпустив какой-то незначительный комплимент, Мэгги, опустив глаза, внезапно заалелась, как маков цвет, чем весьма удивила хозяина Хермитейджа.

Патрик вовсе не подозревал о ее чувствах, а Мэг довольно долго, цепляясь за последние остатки благоразумия, пыталась выбросить графа из головы. Начала грустить, взяла пост посреди скоромного времени, принялась усердно молиться… Ведь ее отец — личный камердинер графа, оба брата — ближние люди, старший — доверенный гонец, младший — слуга в разъездах. Ей с детства вдалбливали, что она сделает приличную партию, выйдет за богатого фермера, а то и за купца, в Джедбурге или даже в Лейте, да и сама она так думала, и желала этого, тем более, МакГиллан не поскупился бы для любимой дочери… Но когда даже в часовне с образа Святого Георгия, поражающего дракона, на нее сурово глянул сам Патрик Хепберн, лэрд Лиддесдейл, из глаз ее брызнули слезы отчаяния, и храбрая Мэг решилась на крайнюю меру. Она не представляла, как можно спать со святым Георгием, но выбора у нее не было: или кинуться в Хермитейдж-уотер у него под окнами, или попытать женского счастья.

Белокурый проснулся от взгляда. Он, как животное, засыпал где угодно и как угодно, мог проснуться и через десять часов, и через четверть часа с равно ясной головой, и тут же кинуться в драку. И, ощутив сквозь сон крадущееся к нему существо, способен был внезапно проснуться тоже. Сейчас вот он лежал, пытаясь понять, кому и что понадобилось в его спальне таким ранним утром. Затем он услыхал робкий вздох и чья-то рука нежно погладила его по лицу.

— Детка, какого черта? — лэрд открыл глаза, Мегги МакГиллан поспешно отдернула руку и отскочила в сторону. — Что надо, зачем пришла?

Спросил буднично, безо всяких задних мыслей, подозревая поручение от отца либо брата, но удивясь, что это мужчины отправили девчонку к нему в спальню в заведомо ранний час, когда лэрд, возможно, еще известно чем занимается. Мэг опустила глаза, собралась с духом, посмотрела на лэрда для вдохновения, но разглядела в простынях то самое, ойкнула и зарделась.

— Ну, а что ты еще ожидала увидеть? — спокойно поинтересовался Патрик. — Давай дело говори.

— Я пришла потому, что хочу вас, лэрд, больше жизни! — выпалила она вдруг. — Будьте добры ко мне, ваша милость, я уже так люблю вас, что голова кругом. Богородицей заклинаю, разрешите мое девство!

Твою мать! Только это и подумал Босуэлл, глядя в обращенное к нему с надеждой юное красивое лицо. Мать твою… Да вот, как раз хотя бы ради светлой памяти Мэри МакГиллан он не станет принимать это прелестное предложение. Белокурый вообще избегал девственниц: с благородными — опасно, с низкородными — все одно, хлопотно, и со всеми — бесчестно, потому что вместе с невинностью порой лишаешь девушку возможности удачно выйти замуж. Увлекательно, конечно, в нортумберлендских рейдах распечатывать сассенахских девиц, но там уж это святое дело, а так, шлюхи, вдовы, неверные жены — вот было любимое пастбище Патрика Хепберна.