Чтение онлайн

На следующий год после «Белорусской дудки» Ф. Богушевича во Львове был издан перевод на белорусский язык «Пан Тадэуш» Адама Мицкевича в переводе на белорусский язык землевладельца Минской губернии Александра Ельского [142] . Сам Ельский имел несомненно польское самосознание, о чем многократно писал, но с большой симпатией относился к белорусской народной культуре, создал много литературных текстов на белорусском языке и высказал уверенность в его литературном будущем. Ельский принадлежал к числу тех представителей местной интеллигенции, которые считали поддержку белорусского национального возрождения своим долгом и вкладом в борьбу с ненавистной Российской империей, которая проводила политику русификации белорусского крестьянства.

Таким образом, на рубеже ХІХ-ХХ вв. представители шляхты продолжали играть большую роль в популяризации белорусской национальной идеи. Но среди самой шляхты людей с белорусской национальной самоидентификацией было относительно мало. Хотя по данным переписи 1897 г. почти 52% дворянства Беларуси назвали родным языком белорусский [143] , не следует автоматически отождествлять этот факт с национальной самоидентификацией. Большинство шляхты считали себя поляками, гордились своей принадлежностью к католическому исповеданию и польской культуре. Такая стратегия помогала сохранять корпоративную солидарность, отстаивать свое привилегированное положение в местном обществе, которому угрожала новая интеллигенция крестьянского происхождения и западнорусской ориентации. Те же представители шляхты, кто выбирал белорусское самосознание, воспринимались в своей среде скорее как чудаки. Но именно эти «чудаки» сыграли исключительно важную роль в становлении белорусского национального движения в начале XX в., среди лидеров которого видим Вацлава Ивановского, братьев Ивана и Антона Луцкевичей, Вацлава Ластовского, Казимира Костровицкого и других представителей шляхетского сословия. Здесь следует отметить, что на рубеже ХІХ-ХХ вв. дворянство как сословная группа феодального общества все более размывалось, пополняя ряды чиновничества, предпринимателей и в особенности интеллигенции и людей так называемых свободных профессий. Если в первой половине XIX в. типичные белорусские дворяне — это помещики, управляющие их поместьями и околичная шляхта, занимающиеся прежде всего сельским хозяйством, то в конце XIX ст. их потомки — банковские клерки, адвокаты, врачи, ученые. Правда, значительная часть бывшей мелкой шляхты уже мало чем отличалась от крестьянства. Социальные позиции поместного дворянства также постепенно, но неуклонно ослабевали. Родовитой аристократии, которая крепко держалась давних традиций, а также была склонной к космополитизму, этно-языковая модель нации не особенно нравилась, поскольку в условиях этно-конфессионального Пограничья заключала в себе потенциальную опасность вооруженных конфликтов. В этой среде определеннуюпопулярность приобрела краевая идея, которая предусматривала сохранение политической и культурной автономии исторической Литвы или бывшего Великого Княжества Литовского как полиэтнического края. Выходец из среды поместной шляхты Михал Павликовский вспоминал: «Минские поляки, осознавая традицию Речи Посполитой обоих народов, называли себя перед Первой мировой войной литвинами в отличие от жителей Польского Королевства, или короняжей» [144] . Околичная шляхта отличалась польским патриотизмом: «Говорила особым польским языком, каким говорили во времена молодости Мицкевича. Оберегала свою польскость и была очень патриотична» [145] . В то же время, как отмечает Павликовский, среди деклассированного поместного дворянства и польской интеллигенции Минска все более набирал силу польский шовинизм в «эндецкой» (от названия «национальных демократов», одной из главных политических сил в польском национальном движении того времени) версии [146] . Сам Михал Павликовский к «эндэцкой» идеологии относился резко отрицательно и утверждал, что подобное отношение разделяло большинство поместной шляхты Минщины: «Двор "гражданский" был, как правило, благожелательно настроен по отношению к белорусчине. С крестьянами говорили по-белорусски. Хорошее владение белорусским было как бы своеобразным стилем. Поддержка белорусского языка, фольклора и обычаев считалась единственным успешным, а также легальным способом борьбы с русификацией. Высмеивались одинаково как русизмы, так и полонизмы. Дворы, которые под влиянием принесенной с запада эндэцкой заразы пытались полонизовать белорусов, были очень немногочисленны» [147] . Известная писательница Мария Чапская происходила из помещичьей семьи, которая считала своим долгом полонизацию белорусскоязычной службы: «Чем был наш край Беларусь, как не частью Великого Княжества Литовского, на протяжении четырех веков с Польшей соединенный, захваченный Россией? О пробуждении национального сознания белорусов ничего тогда мы не знали. Нужно было выбирать между Польшей и Россией, и не сомневались мы, что край наш должен вернуться к Польше, Польше независимой в давних, до разделов, границах. Поэтому нужно было укреплять в польскости нашу службу, католическую и польскую по происхождению, утверждая в ней польскость, — так считали мы» [148] . С этой целью в семье Чапских службе показывали с помощью видеопроектора картинки Кракова, Вавеля, читали «Оборону Ченстохова».

Помещик Могилевской губернии Кароль Борисович в своих воспоминаниях так описывал национальные отношения: «... на национальной почве антагонизмы не проявлялись вовсе. Белорусский народ, занятый тяжелым трудом добывания хлеба насущного, не мог выделить из своей среды борцов за национальное возрождение. Зато заслуги местного польского элемента в истории белорусской письменности являются огромными. Насколько соперничавшая с нами на той территории российско-царская культура была захватнической и уничтожала местные особенности, настолько здешние поляки в своих высказываниях подчеркивали, что белорусский народ, как и каждый другой, имеет право на независимое национальное развитие. Видя распространявшуюся все глубже русификацию края через церковь (после ликвидации белорусского национального униатского костела — унии), через школу и воинскую службу, горстка польской интеллигенции стремилась к созданию самостоятельного белорусского движения. Говорилось тогда о нас, что все белорусы могут уместиться на одном диване — и это не было преувеличением: национального сознания в широких массах не было» [149] . Таким образом, в высказываниях Борисовича видим проявления определенной амбивалентности, когда он причисляет себя к деятелям белорусского национального движения, но тут же пишет о себе уже как о представителе польского общества: «Участие и влияние кресовых поляков в возрождении Беларуси объясняется тем, что, с одной стороны, волновала нас будущая судьба родной земли и народа, с которым совместно жили веками, с другой же стороны, — считали мы, что таким способом спасаем край этот от слияния с Москвой и готовим независимость Беларуси, потенциально федеративной с Польской Речью Посполитой. Многовековое польско-белорусское общежитие создало тип человека, который, будучи поляком, по-своему любил Беларусь как составную часть Польши, или — будучи белорусом — любил свое более обширное отечество, польскую Реч Посполитую. Почти каждый из нас мог сказать о себе "Gente Alba-Ruthenus, natione — Polonus", поскольку предки наши приняли польскую культуру вместе с гербом и вольностями, которые давала принадлежность к польской шляхте. Не разорвали мы, однако, духовных связей с белорусских народом — и, возможно, подсознательно стремились к искуплению обид, нанесенных в прошлом» [150] . К. Борисович вспоминал, что лично выписывал белорусские календари, выдаваемые в Вильно после 1905 г. издательством «Наша Нива», и раздавал их народным учителям [151] . Вместе с тем он активно занимался полонизацией околичной шляхты, которая еще оставалась белорусскоязычной: «Мечтал об ополячивании мелкой шляхты польского происхождения, но преимущественно уже обелорусившейся, и о белорусизации коренного народа, уже в значительной степени — через армию и школу — русифицированного... Видел в этом цель своей деятельности». Но подобное видение национальных отношений в начале XX ст. все труднее уживалось с растущими новыми проявлениями национализма, которые требовали от своих сторонников однозначного выбора и отказа от амбивалентности.

Среди лидеров белорусского национального движения в начале XX ст. главную роль играли именно интеллигенты шляхетского происхождения. В Беларуси преимущественно из шляхты формировалась та часть интеллигенции, которую составляли представители так называемых свободных профессий. Один из наиболее деятельных активистов белорусского движения Вацлав Ивановский, который был сыном зажиточного помещика и одновременно высокопоставленного имперского чиновника, написал на польском языке обращение к местной интеллигенции: «Оторванные от народа своей образованностью, полученной на чужом языке, вы не смогли создать собственной самостоятельной культуры и находитесь в пренебрежении у соседей. И поделом — не достигли того, чего смогли достичь во сто раз малочисленнее от вас литовцы, сербы, хорваты и т.д.» [152] . Ивановский призывал интеллигенцию дать народу образование на родном языке, «поскольку родной язык — это проявление души, ее чувств и мыслей». В целом роль интеллигенции шляхетского происхождения в белорусском национальном возрождении следует признать очень важной. Но как социальная группа дворянство не могло, да и не желало, становиться главной силой белорусского национального движения. Эту функцию в условиях Беларуси могла выполнить, как нам представляется, только интеллигенция крестьянского происхождения.

Духовенство сыграло очень важную роль в развитии национальных движений европейских народов в XIX в. Как отметил Мирослав Грох, значение духовенства в процессах национального возрождения определялось спецификой его роли в жизни традиционного аграрного общества: 1) приходское духовенство находилось в постоянном контакте с массами крестьянского населения; 2) необходимым условием успешной духовной работы было знание языка своих прихожан. Правда, М. Грох утверждал, что именно в белорусском национальном движении участие духовенства (как самого многочисленного до 1839 г. униатского, так и духовенства остальных конфессий) в целом было незначительным [153] . Очевидно, что когда в Галиции на протяжении XIX ст. большинство национальных деятелей вышли из среды униатского духовенства, то в Беларуси ситуация выглядела совсем иначе. И все же определенные параллели с украинским движением просматриваются. На это обратил внимание Олег Латышонок, когда сравнил с Галицией западную окраину белорусской этничной территории, которая в 1795 г. вошла в состав Прусского государства [154] . Тогда многие дети униатских священников получили возможность учиться в основанных немецким правительством учебных заведениях и получать неплохое для своего времени образование. Именно из среды униатского приходского духовенства Белосточчины и Гродненщины вышли такие известные ученые Виленского университета, как Михаил Бобровский, Игнатий Данилович, Игнатий Онацевич, Платон Сосновский. Именно их заслугой в значительной степени было пробуждение в образованном обществе интереса к историко-культурному наследию Великого Княжества Литовского, в особенности «русской» части этого наследия, а также и к народной крестьянской культуре и белорусскому языку. Сохранились воспоминания, что профессор Михаил Бобровский выступил в защиту белорусского языка в 1826 г. перед студентами духовной семинарии, которая входила в состав Виленского университета [155] . В этом выступлении он также напомнил о культурном наследии первопечатника Франциска Скорины. Олег Латышонок даже утверждает, что «зарождение белорусского национализма, так же как литовского и украинского в Галиции, связано с просветительской деятельностью духовенства» [156] .

Зачинателями белорусского национального возрождения называет Михала Бобровского и Игнатия Даниловича также известный белорусский исследователь Арсений Лис [157] . Белорусский антрополог Павел Терешкович утвреждает, что в 1815-1817 гг. (а возможно, и ранее) Михаил Бобровский и Игнатий Данилович действительно выступали как лидеры белорусского возрожденческого движения, но Бобровский постепенно перешел на позиции «общеславянского религиозно-культурного возрождения, позже эволюционировал в направлении протозападноруссизма, о чем свидетельствовали его надежды использовать российскую имперскую власть для усиления позиций униатской церкви, а также негативное отношение к восстанию 1830-1831 гг.» [158] .

Когда профессора Михаила Бобровского выслали из Вильно простым священником в местечко Шерешево Пружанского уезда Гродненской губернии, то он начал произносить проповеди для простых крестьян на белорусском языке, что вызвало искреннее удивление современников. Один из учеников М. Бобровского Плакид Янковский вспоминал в 1864 г.: «И вот заслуженный профессор университета и член-корреспондент разных заграничных и отечественных обществ... знаменитый философ-ориенталист, знавший притом в совершенстве почти все новейшие языки Европы, начинает аккуратно, по воскресеньям и праздникам, произносить поучения на простонародном наречии...» [159] .

Можно ли считать случайным тот факт, что именно выходцы из среды униатского духовенства сыграли заметную роль в развитии гуманитарных наук в Виленском университете? По-видимому, — нет. Для «поповичей», как часто называли сыновей униатских священников, наука была единственной возможностью социального успеха. Их выбор жизненного пути был более ограниченным по сравнению со шляхетской молодежью. Что представляло собой в то время униатское духовенство как социальная группа общества? Попытаемся проиллюстрировать это на примере Гродненской губернии. По данным местной государственной администрации, в 1832 г. в Гродненской губернии при 355 униатских храмах служили 444 священника. Следует заметить, что униатское духовенство являло собой достаточно замкнутую группу, с ограниченным доступом извне. Среди священников Гродненщины 384 (86%) принадлежали к своему сословию по рождению, или, иначе говоря, были сыновьями священников. И лишь 14% происходили из других сословий: из шляхты -21 священник, из «вольных людей» -30, из мещан -3, из церковнослужителей -3, из крестьян -2 (ими были Челестин и Самсон Бренны из деревни Яцковичи Брестского уезда). В семьях священников насчитывалось 678 сыновей, а также 119 других родствеников мужского пола (братьев, племянников, внуков). Дети священников учились почти исключительно в духовных училищах и семинариях. Например, в Литовской духовной семинарии в Жировичах насчитывалось тогда 62 ученика, и почти все они были детьми священников [160] .

В Гродненской губернии насчитывалось также 16 базилианских монастырей и 122 монаха-базилианина. Менее половины среди них составляли уроженцы Гродненщины, остальные происходили из различных губерниий Западного края и Царства Польского, а трое монахов являлись уроженцами Львова, который в то время принадлежал к империи австрийских Габсбургов. Относительно места рождения монахов Новоселецкого монастыря в Кобринском уезде Федора Звирдовского и Онуфрия Фальковского было записано, что они «из Литвы», а относительно Ивана Белевича — «из Белой

Руси» [161] . Следует отметить, что Кобринский уезд в сознании современников был частью Полесья.

Экономическое положение униатского приходского духовенства трудно назвать привлекательным. Особенно это бросается в глаза при сравнении материальной обеспеченности сельских униатских священников с соседними римо-католическими приходами. Бедность униатского духовенства обрекала его на полную зависимость от землевладельцев, которые практически все были римо-католиками, но также и от российских имперских властей.

На рубеже ХІХ-ХХ вв. униатское духовенство на белорусских землях было уже достаточно сильно полонизированным в культурно-языковом отношении. Как свидетельствуют источники, языком официальной и личной переписки в этой среде уже стал польский. Автору в свое время удалось побывать на старом деревенском кладбище на Белосточчине, где похоронена мать профессора Михаила Бобровского. Надпись на памятнике была выполнена на польском языке. Безусловно, во многих деревнях даже до середины XX в. сохранялись псалмы на белорусском языке, которые, например, исполнялись на деревенских похоронах. Но уже в начале XIX в. многие униатские священники произносили проповеди для своих прихожан на польском языке, а белорусские крестьяне заучивали на этом языке свои ежедневные молитвы. Язык молитвы являлся для крестьян сакральным языком, важным составляющим элементом в структуре его самоидентификации. Это отлично понимали имперские власти, которые позже прилагали огромные усилия, чтобы языком молитвы крестьян-белорусов стал церковно-славянский, а священники произносили проповеди на русском.