Чтение онлайн

Однако среди западнорусов оформилось направление, которое даже приближалось к возможности признания необходимости автономии для белорусов. В ноябре 1908 г. в результате распада общества «Крестьянин» возникло «Белорусское общество», которое ставило своей целью: «а) поднятие в районе Северо-Западного края культурного и экономического уровня наиболее отсталой в культурном и экономическом отношениях белорусской народности, б) развитие в ней самосознания на началах русской государственности, в) примирение на почве справедливости и беспристрастия различных, населяющих Северо-Западный край, народностей» [184] . По существу, эта программа во многом напоминала подходы польских «краёвцев». Вместе с тем даже эти либеральные западнорусы считали, что языком высокой культуры и цивилизации для белорусов должен стать русский язык, развитие же белорусского языка и культуры они допускали только в рамках этнографизма, хотя и не выступали категорически против создания литературы на белорусском языке. В аналитической записке Департамента полиции за 1913 г., посвященной развитию белорусского национального движения, говорилось, что в первом же номере газеты «Белорусская жизнь» от 9 февраля 1909 г. г. «появился ряд статей, направленных к возбуждению в белорусской массе вражды к правительству и местным русским деятелям (русским чиновникам, представителям русского дворянства и др.), которых газета назвала пришельцами, явившимися в Северо-Западный край для обрусения местного населения и господства над ним на тех же основаниях, на каких прежде господствовали польские паны; в числе прочего высказывалась мысль, что белорусы «не участвовали в создании Московского Кремля, и потому воды Москвы-реки для них не священны, как не священны воды Вислы» [185] . Результатом таких высказваний стала конфискация и запрет газеты. На этом смелость издателей «Белорусской жизни» себя исчерпала и появилась куда более лояльная и русификаторская газета «Северо-Западная жизнь».

Таким образом, социальной средой, в которой зародилась западнорусская иделогия, вначале выступало униатское и праваславное духовенство. Из него выходили образованные интеллектуалы, такие как Михаил Коялович, которые формировали западнорусский дискурс. Со временем среди западнорусов все большую роль начинают играть выходцы из зажиточных слоев православной деревни. На эту социальную группу ориентируют свою деятельность и западнорусские общественные объединения. Однако нам представляется очень важным, что социальная среда, на которую ориентировались западнорусы — мелкое чиновничество, народные учителя, волостные писари и старшины, зажиточные хозяева, — содержала в себе потенциал национальной белорусской идеологии. В определенных политических условиях для многих западнорусов первая часть формулы их самосознания — рода белорусского, нации российской — могла изменить свое этнокультурное содержание на национально-политическое. И подобное явление часто наблюдалось после развала Российской империи в результате Первой мировой войны, революции и попыток создания белорусской государственности.

Достаточно важную роль в белорусском национальном строительстве сыграло также римско-католическое духовенство. В первой половине XIX ст. эта социальная группа формировалась преимущественно из шляхты и мещанства. Католический костел в этот период проявлял заметную активность в сфере народного образования, и при сельских храмах нередко возникали приходские, или парафиальные, школы, в которых использовался и белорусский язык. Интересна в этом контексте просветительская деятельность католического ксендза Магнушевского в местечке Крошине Новогрудского уезда, который организовал при своем костеле такую парафиальную школу. В то время в местечке вспыхнул бунт местных жителей против помещика, вызванный увеличением повинностей и переделом земли. Власти предположили, что школа могла сыграть во время бунта подстрекательскую роль. Во время ее проверки чиновники нашли у ученика Павла Багрима стихотворение на белорусском языке «Зайграй, зайграй, хлопча малы» с ярко выраженным протестным содержанием. Трудно ответить на вопрос, был ли Багрим автором этого стихотворения, несомненно, одного из самых талантливых в белорусской поэзии XIX в. Сам мальчик был уверен, что стихотворение написано на «простом польском языке».

После подавления восстания 1863 г., которое активно поддерживалось частью приходского католического духовенства, царское правительство предпринимает попытку русификации католического костела на белорусских землях. В декабре 1869 г. царским разрешением ксендзам предоставлялась возможность провозглашать своим прихожанам проповеди на «русском языке в том или другом его наречии» [186] . На практие это «разрешение» вылилось в откровенное насаждение русского языка в костелах Беларуси. Любопытно, что когда в 1866 г. группа ксендзов Витебской и Могилевской губернии обратилась к имперским властям с просьбой разрешить им произносить проповеди на белорусском языке, то это предложение было расценено как желание уклониться от введения русского языка и попытка сохранить польский язык в костеле [187] .

Как свидетельствуют результаты переписи 1897 г., большинство католических ксендзов на белорусских землях осознавали себя поляками. Например, в Гродненской губернии среди неправославного духовенства (абсолютное большинство которого составляли именно католические ксендзы) польский язык родным признал 171 человек, белорусский -38, литовский -7, немецкий -6, латвийский -4 человека [188] .

В том же 1897 г. папа римский Лев XIII официально разрешил использовать в костелах Беларуси белорусский язык для обучения религии, но белорусизация продвигалась очень медленно [189] , хотя постепенно пробивала себе дорогу. Часть приходского католического духовенства в начале XX в. имела белорусское национальное самосознание и, более того, вела национальную агитацию среди своих прихожан. Такая агитация часто была очень эффективной, поскольку католическое духовенство традиционно пользовалась высоким авторитетом у своей крестьянской паствы, и ксендз нередко выступал в роли судьи, врача, учителя и советчика по самым разным жизненным вопросам. Особено много католических священников, которые стали активистами белорусского национального движения, вышло из стен Петербургской духовной академии: Франц Будько, Адам Лисовский, Люциан Хветько, Владислав Толочко, Ильдэфонс Бобич, Фабиан Абрантович, Адам Станкевич, Михаил Петровский, Винцент Годлевский, Антон Неманцевич, Андрей Тикота [190] .

В 1913 г. начал издаваться католический еженедельник «Bielarus. Tydniowaja katalickaja hazeta», ориентированный именно на белорусскую католическую деревню. Издатели Антон Бычковский и Болеслав Пачобка пытались совместить национальные и религиозные идеи. И все же в целом лица с белорусским национальным самосознанием среди католического духовенства составляли меньшинство. По данным государственной администрации за 1911 г., из 118 католических ксендзов Гродненской губернии только 31 (26%) считал себя белорусом [191] . Среди студентов Виленской духовной семинарии за 1912 г. 119 признали себя поляками, 34 литовцами и только 25 белорусами [192] . Однако часть католического духовенства, осознававшая себя белорусами и готовая принять деятельное участие в белорусском движении, уже представляла собой достаточно организованную и влиятельную силу, которая основывалась на влиянии приходского духовенства на своих прихожан, высоком образовательном и интеллектуальном уровнях и способности к самоорганизации.

Одним из важнейших факторов в развитии нациотворческих процессов на белорусских землях в XX — начале XX в. была политика Российской империи. Ее определяющим вектором стала направленность на полную политическую и культурную интеграцию восточных территорий бывшей Речи Посполитой в состав империи. Но тактика реализации данной политики достаточно часто изменялась в зависимости от переплетения самых различных объективных и субъективных факторов, колебалась от использования жестких силовых методов к определенной либерализации.

Важной проблемой нам представляется то, что относительно начала XX в. достаточно сложно говорить о российском национальном сознании в современном понимании этого термина. Как утверждает украинский историк Роман Шпорлюк «Российская империя сформировалась до возникновения модерного российского национализма» [193] . Причем, на взгляд британской исследовательницы Лиа Гринфилд, Западная Европа оказывала определяющее влияние на процес формирования современной российской нации: «В связи с постепенным расширением сферы влияния основных западных обществ (которые уже определились как нации) остальные общества... не имели иного выхода, как превратиться в нации... Запад был интегральной, неотьемлемой частью российского национального сознания. Без присутствия Запада существование нации теряло смысл» [194] . Определяющей чертой российской идентичности стала идея самодержавия. По мнению Р. Шпорлюка, в формировании этой идентичности большую роль сыграла «украинизация Московии» в результате первой волны ее экспансии на запад: «...после 1654 г. местный российский или великороссийский элемент растворился в новой, единой имперской культуре и идентичности, созданной... силами "русского Запада"» [195] .

На рубеже XVIII-XIX вв. правящие круги Российской империи и ее образованные элиты понимали термин «народ» преимущественно в территориально-государственных категориях, а самодержавная власть декларировала одинаковое отношение ко всем своим подданным, несмотря на их разное племенное происхождение и вероисповедание. И эти декларации часто соответствовали реальности, поскольку так называемые «инородцы», а прежде всего прибалтийские немцы и мигранты из западноевропейских стран могли занимать самые высокие посты в военном и гражданском аппарате империи. Используя подход Б. Андерсона, можно утверждать, что изображенное сообщество, которое контролировало огромное пространство, цементировали династическая монархия Романовых и личная преданность самодержцу представителей многочисленного дворянско-чиновнического народа. Именно интересы этого полиэтнического политического народа в первую очередь отождествлялись с интересами империи и монархии.

Присоединение белорусских земель к Российской империи воспринималось представителями высшей царской бюрократии скорее как возвращение утраченного династического наследства монархии, нежели воссоединение с братьями по крови, хотя этот аспект этнической близости и совместного происхождения жителей восточных земель Речи Посполитой и великороссов также всегда отмечался. Еще императрица Екатерина II придерживалась курса правительственного национализма, более характерного, скорее, для позднего периода, стремясь насаждать российский язык среди местного дворянства и силой переводить крестьян из униатства в православие. Но для успешной реализации такой политики империя поначалу не имела в достаточном наличии ни людей, ни средств, ни понимания всего значения и целей такой политики.

Во времена Павла I и Александра I царская политика становится куда более либеральной. Местной шляхте, по сути, предлагается служить династии Романовых на равных правах с великорусским и прибалтийским дворянством, сохраняя свои обычаи, традиции и польский язык, хотя от идеи полной ассимиляции местного дворянства имперская власть никогда не отказывалась. Причем российские элиты были уверены, что основой и залогом для такой ассимиляции, или полного слияния с российским дворянством, является общее происхождение литвинского и российского дворянства. Например, в амнистии местной шляхте, которая сражалась на стороне Наполеона, изданной Александром 112 декабря 1812 г. в Вильно, говорилось: «Такой народ, имеющий испокон веков одинаковый язык и происходящий из одного племени с россиянами, нигде и никогда не может быть так счастлив и беспечен, как в полном соединении и слиянии в одно целое с могущественной и прекрасной Россией» [196] . Это предложение для шляхты былой Речи Посполитой оказалось неприемлемым, что стало одной из главных проблем внутренней и внешней политики империи. Но в первой трети XX в. российское правительство не создавало особых препятствий в культурном развитии для белорусско-литовской шляхты.