Белый Бурхан
Шрифт:
— Едет кто-то, конь заржал. Далеко пика. Учур усмехнулся. Мало ли что сквозь сон послышится и привидится!.. Вот он, проклятый тажуур… Мало араки! Да и эта — последняя… Может, сегодня Барагаа чегень заведет?
Странный звук заставил поднять голову, прислушаться. Права Барагаа, едет кто-то… Гость. А гостя положено встречать пиалой, полной до краев. Жалко… И так араки мало. Вот если бы чегень был! Есть ли в доме чегень?
— Чаю налей гостю. Вечером я давила талкан, не засох еще…
— Молчи, женщина! — прошипел Учур.
Гость уже подъехал и сполз с седла, топтался у коня, поправляя упряжь. Учур пригляделся к всаднику и, несмотря на густые еще сумерки, узнал его:
— Отец? Так рано?
— Разговор у меня большой с тобой будет! — пообещал Оинчы, принял чашку с чаем, выпил, вытер губы. — Барагаа не родила еще? Не порадовала меня внуком?
— Нет. На орыне лежит.
Учур взял коня за повод, привязал к южному колу, как положено по традиции — долго не загостится всадник и не обидит на злом нечаянном слове.
— Камлал вчера, в гостях был?
— Нет, — покачал Учур головой. — Не едут.
— А пьяный почему?
Затихла Барагаа, притаилась. А казан на тулге стоит, скоро закипит. Когда успела суп поставить?
Учур усадил отца выше огня, налил вторую порцию араки себе, а чаю отцу. Но Оинчы головой мотнул, отказался. Учур один выпил и почувствовал, что арака стала горше и сильнее дымом отдает. Подогревать надо, теплая арака мягче пьется…
Погасла трубка у отца. Учур взял ее, раскурил, вернул обратно. Оинчы кивнул и молча начал пускать облако за облаком, думая о чем-то. Потом выбил пепел, сунул трубку за опояску, вздохнул:
— Мне обидно, сын, что к тебе не идут люди. Учур молча проглотил шершавый комок злости. Ему обидно! А что ему стоило провести два-три камлания вместе с сыном? На людях передать ему бубен и шубу? Испугался? Чего и кого бояться знаменитому на всю округу каму? Может, русских попов испугался? Но их здесь нет поблизости, они живут там, где много русских деревень и где некоторые алтайцы, обрезав косичку, кланяются Ёське Кристу!
— Ко мне люди не идут потому, отец, — не вытерпел собственного молчания Учур, — что ты не захотел помочь мне. В чем я виноват, что меня не знают люди? Ты — большой кам, но твоего имени мне мало, мне надо научиться камлать, как ты!
Оинчы вяло улыбнулся. Этот мальчишка не знает еще, что кам — не профессия, что кам — не скотовод и не охотник. И один кам передать другому может только знаки Эрлика, своих духов-помощников, знаки тайны на бубне, объяснить расположение звезд на небе, счет времени и кое-какие заклинания… Сколько камов — столько камланий!.. Как случилось, что Учур, который вырос в роду камов, не знает этих простых истин? Oн, Оинчы, знал о них еще ребенком, хотя Челапан с ним тоже не делился своими тайнами и никогда не разрешал сыну бывать на его камланиях…
— К тебе, сын, люди долго еще не придут, — сказал Оинчы тихо. — До тех пор не придут, пока ты не посетишь голубые леса Толубая и не обогатишься силой земли и неба.
Учур вздрогнул. Леса Толубая? Те опасные места, где растет волшебное дерево камов? Но Кам-Агач [98] — это же сказка! Кто же ходит за сказками так далеко? Да и зачем Учуру то дерево, которому уже поклонялись многие камы? Для себя он может выбрать и-что-нибудь другое: гору-покровительницу, священный ручей, скалу… А Кам-Агач жен дает. Отломишь от колдовского дерева веточку, махнешь ею, и любая красавица гор пойдет за тобой, как овца, привязанная к седлу. Но в эту же пору в каком-то аиле умрет очень хороший человек… Нет, Учуру жена не нужна, у него есть жена!
98
Кам-агач (кам-агаш) — доел. «шаманское дерево». Архаичное представление, отголосок культа деревьев, поверье о связи между деревьями и людьми. В Южном Алтае распространено было мало.
— Нет, отец, я не пойду к Кам-Агачу. Не хочу.
Оинчы кивнул сонно и равнодушно. Его дело предложить, дело сына решать. Он — мужчина и, значит, хозяин своей судьбы.
Но Учур пока плохой хозяин: не стал его аил богаче за то время, когда Оинчы был у него в гостях последний раз, осенью. Но в аиле [99] порядок. Значит, Барагаа заботится о своем доме, старается. И о нем, своем муже, тоже заботится. Родить вот собралась. Что ему еще надо? Работай, наживай свое богатство!
99
У алтайцев выделяют три типа жилищ. Первый — «чадыр» — шалаш, представляющий собой конус из жердей, покрытый корой лиственницы или войлоком. Как правило, чадыр — летний тип постройки; при перекочевке покрышки снимали, а жерди оставляли на месте. Наиболее распространенный тип. Второй — «аил» — многоугольный сруб (что свидетельствует о хорошем владении деревообработкой, имеющей давние корни; вспомним Пазырык), с куполообразной крышей из лиственничной коры. Обычно зимник. Этот тип получает все большее распространение к началу XX в. Третий тип — «кереге» — цилиндрическая юрта на решетчатом каркасе, крытая кошмой. Кереге у алтай-кижи (алтайцев) встречалась редко, подчеркивая высокий социальный статус ее владельцев. Будучи приспособленной к иным природно-климатическим и хозяйственным условиям, юрта-кереге, удобная при частых перекочевках в безлесных районах, и по сей день встречается там, где она сравнительно недавно была основным жилищем — в Восточном и Юго-Восточном Алтае у теленгитов и у пришлых казахов Курайской степи.
Одно богатство у него уже есть — Барагаа. Хорошую жену ни за какое золото не купишь, у хорошей жены все горит в руках… Вот ему, Оинчы, действительно, не повезло с женой, хотя у него в доме все есть — и жирный кече [100] не выводится, и уделы не бывают пустыми, и чегедеки у Чей-не один другого краше… А вот любви, даже простой привязанности, нет и не будет. Не любит молодая жена старого мужа, и тут уже ничего не поделаешь! Надо терпеть и радоваться, что к другому пока еще не ушла, плюнув на порог…
100
Кочо (кече) — у южных алтайцев мясной бульон, заправленный крупой, обычно ячменной, позже перловой.
Оинчы пристально взглянул на сына и тут же спрятал глаза, прикрыв их лохматыми бровями. Но заметил, что Учур сидел как-то косо, неуверенно, будто не в собственном аиле, а в гостях. Чего ему тужить и вздыхать? Не голоден, сыт. Не раздет и не разут… Арака вот, и та не выводится: уже третью пиалу, не стесняясь отца, выпил… Одна беда, на камлания не зовут. Позовут, никуда не денутся! Без кама жизнь у алтайца короче заячьего хвоста: с коня упадет, в реке утонет, камнем, упавшим со скалы, на горной тропе пришибет… Без кама никак нельзя алтайцу! Даже без такого плохого кама, который ничего не умеет, как Учур…
— И все-таки, сын, в леса Толубая тебе надо бы сходить. И к горе Уженю — тоже. А может, и на Адыган съездить… А пока скажи жене, чтобы тажуур с аракой от тебя спрятала. А еам в горы уходи, найди там обо, подожди — горный дух Ту-Эези явится. Условься с ним о времени признания… Не смотри на меня удивленно, я дело тебе говорю!
— Я — ничего, — смутился Учур и отвел глаза. — Я так…
— Ту-Эези — сильный дух, добрый. Не обижай его, не проси о пустом. Не говори с ним громко, обувь сними с ног, чтобы не топать… Да и не любит он, когда люди попирают его камни ногами! Помни обо всем этом. Ружье или нож с собой не бери, трубку и табак оставь дома… У зверя один дух, у человека другой… И Ту-Эези может перепутать тебя с козлом или маралом, чтобы накормить своего голодного друга — волка… Не лукавь с ним и не проси большего, чем он может дать. А то вообще ничего не получишь… А просить ты должен только огня для души! Больше каму ничего не нужно, все остальное ему дадут сами люди…
Теперь и Учур кивнул: в словах отца был толк. О загадочном дереве камов он еще от деда Челапана слышал, и о Ту-Эези он говорил… Одно и непонятно пока Учуру — как узнать духа гор? Он ведь каждому в разных видах является! Кому — козленком, кому — голым младенцем, а то — камнепадом, всплеском жаркого ветра, глухим рокотом в горах…
Взглянул на отца, ожидая новых слов. Но тот уже воткнул пустую трубку в рот, по карманам себя хлопает, мешочек с табаком ищет. Нашел, сам себе трубку набивать стал.