Белый Бурхан
Шрифт:
мутная?
В Горбунках уже снялись с насиженных мест и исчезли неведомо куда Панфил и Аким; увязывал свои нехитрые пожитки Капсим; обеспокоенно вели себя и те, кто ходил с дубьем в долину, и те, кто не только там не был,
но и не собирался...
Под напором этих событий, слухов и предположений, забросил свои дела и Федор Васильевич, так ничего окончательно и не решив. Он целыми днями слонялся по разгромленному кабинету, отпихивая ногами связки книг и коробки с лекарствами; часами сидел на крыльце, поигрывая пенсне и многозначительно хмыкая; валялся на кушетке прямо в обуви, шумно листая книги и отбрасывая их одну за другой... В один из таких дней, где-то близко к обеду, заявился Капсим. Уставился на груду книг, сваленных посреди пола, покачал осуждающе головой:
– Разве так можно с добром-то?
– Что?
– не понял Федор Васильевич, неохотно оставляя кушетку.
– Книги, тово... Как попало и где попало! Разве ж можно?
Доктор усмехнулся:
– Книги жалеешь? Человеческая жизнь сейчас гроша ломаного не стоит, а ты - книги! Да на кой черт все надо, если Алтай кровью поливают все, кому не лень и кто ремеслом убийцы не брезгует!..
– Добро ить... Люди - что? Бабы нарожают.
– Ты чего пришел-то?
– рассердился Федор Васильевич.
– Говори, а не топчись вокруг да около! Капсим сразу потускнел, махнул рукой:
– Об чем говорить-то? Ухожу из деревни со всем семейством моим!-Он присел на корточки перед грудой книг, смотря на них испуганно и с уважением.
– Силов моих больше нету... Община разбрелась кто куда... Кого побили, кто сам в вине, ровно золотушное дите в коросте... А я - что? Ни руки протянуть не к кому, ни ноги вытянуть не на чем...
Федор Васильевич уже успокоился и теперь досадовал на себя: у тысяч людей - горе, а он хандру на себя напустил!
– Куда же ты уходишь, Воронов?
– Куда глаза глядят. Все едино теперь...
– М-да, далеко собрался!.. Может, ко мне санитаром пойдешь, вместо Дельмека? Жалованья я тебе большого положить не могу, сам нищ, но... Впрочем, я и сам еще не решил - останусь ли! М-да...
Капсим вздохнул, поднялся с пола, нахлобучил шапку, с которой не расставался ни зимой, ни летом:
– Поп Капитон опеть приехал. С каким-то военным.
– Сам видел?
Капсим кивнул и нагнулся за какой-то книжкой. Потом снова вздохнул:
– Свою "Листвяницу" и другие хотел к вам пристроить, а вы и свои, вон, для печки!
– Твои книги, Капсим, я куплю. Приноси. А эти - не жалко... Значит, поп из Берестов решил на себя и нашу церквушку взять?
– Так выходит... А вота - военный зачем?
– Ну, военный, Капсим, это, надо думать, уже по мою
душу!
Гости явились, когда доктор завязывал бечевой последнюю связку книг, чтобы оттащить ее в тот же угол, где покоились, ожидая своей участи, другие. Он все-таки решил ехать! Но не в Барнаул земским врачом, а в Томск, где ему могла отыскаться работа и поинтереснее... Дверь, ведущая из кабинета во двор, была распахнута настежь, и берестянский иерей с незнакомцем в партикулярном платье и вислой шляпе на голове, но с неистребимой офицерской выправкой, встали в косяках, как в раме.
– Бог вам в помощь!
– прогудел иерей и первым шагнул через порог, направляясь к кушетке, наполовину заваленной бумагами и коробками.
– Проходите, господа, - равнодушно кивнул Федор Васильевич, не обращая внимания на бесцеремонность! попа, с которым был знаком весьма плохо и не запомнил его лица и голоса.
– Я сейчас управлюсь... Галя! Поставь самовар, у нас гости!
– С прискорбием узнавши, что вы уезжаете...
– начал было поп, но хозяин кабинета поспешно отмахнулся:
– Полноте! Это сугубо личное дело и вас, святой отец, ни в какую скорбь ввергнуть не может!
– Как посмотреть!-усомнился второй гость и поспешил представиться: Жандармский ротмистр Маландин из Барнаула! Нахожусь в орде по просьбе губернского жандармского управления. Считаю, что ваш столь спешный отъезд нежелателен, и посему...
– Вам-то чем обязан?
– поразился Гладышев.
– Бомбы я не начиняю, листовок не печатаю, речей на митингах и сходках местных жителей не произношу, с паперти народ не пугаю! Я занимаюсь только обязанностями лекаря и немного наукой.
– И тем не менее, господин доктор, я принужден задать вам несколько вопросов в связи с расследуемым
мною делом бурханов.
– Та-ак!-доктор нашарил табурет, подвинул Маландину, поймал ускользающее пенсне.-Но спешу заметить, господин ротмистр, что у меня нет белого коня, а из белых одежд я располагаю только докторским халатом. Других совпадений с названными вами бурханами не припоминаю-с!
– Начну с объяснений, чтобы нам не продираться с вами, господин доктор, сквозь дебри непонимания и недоразумений. Итак...
Ротмистр говорил лениво, скучным голосом, едва сдерживая зевоту, всем своим видом показывая, что он лично ни в чем не заинтересован, а только служебный долг и необходимость соблюдения государственных интересов вынуждают его беспокоить уважаемых людей, живущих в этом, ставшем притчей во языцех месте:
– По имеющимся у меня сведениям, которые, надо думать, вы не будете отрицать, у вас длительное время проживал на правах работника и санитара некто Дельмек... Фамилия его осталась, к сожалению, пока не установленной...
– Отчего же?
– усмехнулся доктор.
– Дельмек Камылдиев действительно жил у меня на правах санитара и работника и, надеюсь, еще вернется, как только посетит своих родственников...
Маландин удовлетворенно взглянул на отца Капитона, плотно обхватил свое колено широкопалой ладонью, сдавил, помассировал, снисходительно улыбнулся:
– Не разделяю ваших надежд, господин доктор! Он- активный участник движения бурханов и уж если появится у вас или где-то в другом месте, то будет немедленно арестован и предан суду как государственный преступник!
– Даже так?
– Федор Васильевич уронил пенсне в ладонь подышал на стекла, полез в карман за носовым платком.-За что же ему такая кара, господин ротмистр?
– Это не моя прерогатива, господин доктор! Степень его злодеяний будет оценена другими... Вас же обязан предупредить официально: если вам что-либо известно о его местонахождении, прошу мне об этом сообщить!
Федор Васильевич водрузил пенсне на место и широко развел руками, как бы обнимая не только гостей, но и и весь кабинет: