Чтение онлайн

– У алтайцев нет воров, - бросил Федор Васильевич холодно.
– Этот сапог только русскую ногу давит...

– Я думаю об этом предмете иначе! Маландин меланхолично пускал дымные бублики к потолку и внимательно следил за их метаморфозами. Доктор поднялся:

– Я могу идти, господин ротмистр?

– Я очень сожалею, господин Гладышев, но вы меня ни в чем не убедили, а еще более усилили мои подозрения в отношении вас. Думаю, что ваше участие в деле бурханов, хотите вы того или нет, было не пассивным, а достаточно активным!.. Но я не буду предъявлять вам ордера на арест и обыск. Но расписку о своем невыезде из Горбунков до окончания следствия по делу бурханов вы должны мне оставить. Перо и бумага на столе!

Маландин бросил окурок на пол и придавил его сапогом.

Ротмистр прожил в Горбунках пять дней и уехал ни с чем, допросив всех оставшихся кержаков и исписав гору бумаги. Перед отъездом, явно чем-то озабоченный, зашел к Гладышевым, уже вполне уложившимся в дальнюю дорогу. Этот визит немало удивил Федора Васильевича - ведь расстались они два дня назад отнюдь не по приятельски...

– Удивлены?
– спросил гость.

– Не очень, в общем-то... Вы пришли с обещанным обыском?

– Нет, господин доктор... Я долго думал над вашими словами и пришел к выводу, что вы не так уж и парадоксальны! Мы действительно ведем себя с этими инородцами, как медведи в посудной лавке... Разрешите мне сесть?

– Да, разумеется!-смутился доктор.-Прошу сюда, в кресло. Только его и стол еще не упаковали... Что будете пить? Правда, выбор у меня невелик. Нет шартреза, перно, камю, мадеры, глинтвейна, но есть медицинский спирт и великолепный бадановый чай! Если их перемешать вместе, то легко можно получить нечто среднее между пелинашем и ромом... Разумеется, используя еще и сахар!

Маландин никак не прореагировал.

Он сидел неестественно прямо, уставившись немигающими глазами в квадратные темные пятна на выцветших обоях, где еще совсем недавно висели фотографии родственников и портреты дорогих сердцу писателей, ученых, музыкантов.

– Вы все-таки уезжаете, господин Гладышев?

– Да, в Томск. Если с вашей стороны не будет теперь каких-либо препон и подозрений.

– Я погорячился, господин Гладышев, приношу свои извинения. Мне ваша расписка более не нужна... Провокации типа берестянской обнаружились мною и в других смешанных селах... Вы оказались правы больше, чем я... Невозможно все раскопать до конца и потому, как это ни прискорбно, приходится только сожалеть о напрасных жертвах... Политика кнута и пряника по отношению к инородцам все более и более тяготеет к кнуту. Добром это не кончится для России!

Теперь взгляд Маландина перекочевал на груду книг, накрытых клетчатым пледом. Как бы пересчитав их, жандарм, скользнув взглядом за окно, в палисадник, где чахли мелкие, так и не удавшиеся Галине Петровне розы.

– Вы знаете, что самое трудное в нашей работе, господин доктор?

Федор Васильевич поставил графинчик на стол, пожал

плечами:

– Я не знаком с работой политического сыска, господин ротмистр. Извините великодушно!

– Самое трудное в нашей работе - поставить точку!
– продолжил ротмистр, не обратив внимания на реплику доктора.
– У нас, в наших бумагах, этого знака никогда нет, как нет его у железнодорожных телеграфистов. И они и мы изображаем точку двумя многоточиями*... Я говорю, разумеется, в иносказательном смысле.

* В азбуке Морзе знак точки передается шестью точками.

– Я так вас и понял.

– Вот и у меня сейчас нет этой проклятой точки!

Я ничего не сделал путного в вашей деревне, и в Томске меня ждет неизбежный нагоняй от моего несентиментального начальства! Разумеется, вас, обиженных мной, это должно только радовать!..

– Я врач. И меня никогда не радует чужая боль!

Галина Петровна внесла исходящий парком самовар,

водрузила его на стол, вопросительно посмотрела на

мужа:

– У меня готов пирог.

– Коли готов, неси его сюда! Гостю не повредит подкрепиться перед дорогой как следует!

Маландин встал:

– Вы ждете гостей, господин доктор?

– Нет, мы никого не ждем с женой. Вы - единственный наш гость на сегодня.

– Но я не совсем гость, а в некотором роде...

– Пустяки! Присаживайтесь к столу.

Ротмистр кивком поблагодарил и полез за портсигаром, тот оказался пуст. Легкая досада перекосила его лицо, но доктор ничем не мог ему помочь. Сам он курил редко, а зелье Дельмека вряд ли устроит этого сноба, который курит, наверное, "Катык" или "Александр III" в коробках по 250 штук...

Федор Васильевич легко снял рюмку со стола, спросил:

– Так за что мы с вами выпьем, господин ротмистр?

– За бурханов, господин доктор! Они все-таки сделали свое дело растормошили эти сонные края! Их идеи и призывы упали на благодатную почву и, думаю, дадут со временем свои ядовитые всходы! Не хотел бы я быть в числе тех, кто будет собирать этот урожай...

– Что-то случилось?
– насторожился Гладышев.

– Хан Ойрот сформировал армию и ведет ее к Бийску1.

Глава четвертая

ТРОПА К ЗАКАТУ

Техтиек привычно вытер одеждой очередной жертвы свой окровавленный меч и уронил его в ножны. Что-то в виде сожаления шевельнулось в его душе, но тут же заглохло, придавленное гневом: и этот подлый орус встал поперек его дороги!

Повелительным жестом он подозвал к себе затянутого в золотой шелк Чекурака:

– Парни Шалды вернулись? Что говорят? Техтиек, опасаясь засад и ловушек, теперь постоянно высылал вперед небольшие отряды, чтобы очистить тропу от чужаков, которых неожиданно много развелось за эти дни в Чергинских урманах.

Чекурак виновато потупился:

– Вернулся только один воин, великий хан. Остальные трое сбежали вместе с Шалды. Я не стал высылать за ними погоню.

Это стало бедствием его армии. Она расползалась, как старая одежда, и никакие нитки и заплаты, накладываемые на нее казнями и посулами, не могли удержать людей в повиновении. Одни из них боялись хана Ойрота, другие больше не верили никаким посланцам неба, а третьи вообще не хотели ни с кем воевать...

– Сегодня я казнил последнего, Чекурак! Теперь это будешь делать ты сам.

Чекурак покорно вздохнул. Он ничего не имел против роли палача, но его больше устраивало быть даргой личной охраны Техтиека. А бегать за теми, кто по ночам покидает привалы, сносить им головы или вешать на сучьях деревьев хорошего мало. Да и Техтиек, привыкнув не щадить чужих, вряд ли будет щадить своих. А угодить ему во всем - невыполнимо!

Подъехал одноглазый Кылыр, оскалился:

– Опять он кого-то зарубил?

– Того, что ты схватил у ручья. Но теперь он сказал, что наказывать виновных будем сами! Скажи, чтобы закопали этого...