Чтение онлайн

А Жавьян провожал его взглядом и думал: "Бедный хубун! Совсем еще ребенок... Ширетую еще никто не угодил..."

Не доходя до покоев ширетуя7, ховрак снял обувь и пошел босиком, сдерживая шаг и дыхание: ховраки Бадарч и Чойсурен, прислуживавшие последние десять лун гэлуну Жамцу, рассказывали, что на их ласкового и улыбчивого ламу нередко находили приступы ярости и гнева - в виновных и невиновных летели не только проклятия и бранные слова, но и все, что подворачивалось в тот момент ему под руку... А ведь и гнев осуждаем, как тяжелый грех... Вот и двери спальни. Пунцаг снова замер, прислушался, хотел без стука поставить свои башмаки, но вздрогнул, услышав за спиной знакомый хриплый голос:

– Что такое? Почему ты здесь, а не в своей вонючей норе?

Башмаки выскользнули, с громким стуком упали на пол - старший стражник дацана Тундуп был грозой ховраков и лично проводил все экзекуции, а когда-то и казни, отмененные теперь самим далай-ламой.

– Я призван к ширетую, дарга8...

Тундуп не ответил: прошелестел одеждами мимо, как летучая мышь своими холодными кожаными крыльями. Как ни грозен был глава стражников, но и он боялся Жамца! В дацане шептались, что ширетуй уже пригрозил однажды гэцулу Тундупу объявить его силу черной. Случись такое - от проклятого ламы будут шарахаться не только люди, но и собаки! И лишь Лхаса может снять такое проклятие...

Пунцаг потянул на себя дверь, заглянул в узкую щель и отшатнулся в ужасе. Жамц сидел в позе Будды: узкие прямые ладони были сложены одна на другую, подняты и касались впалого живота. Ховрак уже знал, что это был знак нирваны9. Он неслышно прикрыл дверь и ткнулся в нее разом сопревшим лбом: уж теперь-то ему не миновать палок Тундупа! Да и не ушел еще дарга - маячит в самом конце коридора, поглядывая на подозрительного парня из-под низко нависших бровей, готовый в любой момент шагнуть к нему, ударить палкой, утащить в свой подвал на скорый суд и расправу. Но из-за двери донеслось:

– Входи. Я кончил свою мани.

Всего один раз за сто восемь лун был Пунцаг в покоях ширетуя. Это случилось в канун праздника восхвалений - тахилгана10. Жамц и тогда был погружен в нирвану, и ему, посланцу ламы-распорядителя Сандана, пришлось долго ждать...

Прошептав приветствие, Пунцаг опустился на колени, как советовал Жавьян. Поза сухрэх явно понравилась ширетую.

– Чего ты хочешь?
– спросил он ласково.
– Кто ты?

– Я - ховрак баньди Жавьяна. Вы призвали меня, ширетуй...

– А-а!
– рассмеялся Жамц.
– Ты тот самый ховрак, что не может постигнуть тибетский - язык богов? К тому же, ты плохо говоришь по-бурятски и почти не понимаешь монгольского... Встань.

Пунцаг повиновался и осторожно огляделся.

Шкафы со стеклянными дверцами стояли рядком, как ламы на молитве. Там, за туманными и дымчатыми стеклами, были книги. В них таилась мудрость благословенного Цзонхавы11. Под книгами стояла и лежала утварь: сосуды всех форм и расцветок, габалы с позолотой и серебром, бронзовые светильники и лампады, которым суждено озарить дацан осенью в праздник огней цзулайн-хурала12. Здесь же был и переносной алтарь с золотыми, серебряными и бронзовыми бурханами, кроткими глиняными богинями, здесь поблескивали огни и светились чашечки с жертвенными угощеньями...

И почему всю эту мудрость и красоту ширетуй держит у себя? Ведь в дацане нет воров!

Жамц шевельнулся, зашуршал пламенным шелком одежд. Пунцаг судорожно втянул голову в плечи, ощутив всем своим существом, что сейчас разразится гроза, какой он не видел даже в ночной степи, где когда-то пас с отцом скот.

– Значит, ты не монгол и не бурят? Кто же ты? Миличас, пробравшийся в священный дацан, чтобы вредить ламам и рушить их карму?
– В голосе ширетуя пока было только любопытство.
– Говори!

– Я не пробирался!
– забормотал Пунцаг.
– Я никому из лам не вредил, я только работал и выполнял все их распоряжения...

Но, похоже, ширетуй не только не слышал его слов, но и не хотел их слышать:

– Ты не мэркит, не джалаир, не урянхат... Может, ты - чорос, дербет, хошоут или теленгут? Сын тех гор и лесов, что на закате13?

Пунцаг прикусил нижнюю губу: он поторопился испугаться, зная, что с чужаками-миличасами в ламаистских монастырях еще совсем недавно поступали более жестоко, чем с ворами, поскольку те покушались не на деньги и имущество, а на святость и чистоту самой великой веры.

– Кто же ты?
– повторил ширетуй свой вопрос уже весело, забавляясь с испуганным и растерянным ховраком, как кот с мышью.

– Я не знаю... Дома у нас говорили совсем не так, как все говорят здесь... Я спрашивал у отца - он говорит, что наш род - тайна тайн!

– Перед небом нет тайн у смертных!
– Жамц нахмурился, глухо спросил: Как твое имя, хубун?

– Пунцаг.

– Я спрашиваю тебя о родовом имени, а не о том, которое ты получил потом!

Теперь в голосе ширетуя звенел металл. Так, наверное, звенит меч стражника, когда тот обнажает его, чтобы убить нечестивца. Пунцаг рухнул ниц, головой к ногам ширетуя, забыв, что так падают только перед живым богом Тибета - далай-ламой.

– Когда я был совсем маленьким, мать называла меня Ит-Кулак*.

* Имя переводится как "Собачьи Уши". (Здесь и далее примечания автора.)

– Что?
– удивился Жамц и громко рассмеялся, забыв, что он - высокий лама и ему следует сдерживаться.
– Разве ребенком ты был похож на щенка?

Пунцаг плотнее прижался к полу, ожидая удара ногой.

– Как же ты попал в дацан?

– Меня привел отец. По приказу ламы.

– Ламы? Он был из нашего дацана? Ты знаешь его имя?

– Я не знаю, как его звали.

Жамц, судя по голосу, снова был добродушен и даже ласков: ответ Пунцага чем-то его устроил. Может, тем, что миличаса привел все-таки приказ ламы, а не его собственная воля, оскорбляющая дацан и всех лам, живущих в нем.

– Поднимись с пола. Я не далай-лама!

И снова Пунцаг повиновался, хотя и без прежней охоты: вопросы ширетуя его пугали, и гроза, которой он боялся, еще не ушла за дымный край степи.

– Значит, все сыновья у твоего отца умирали, и он решил обмануть своих духов, отдав сына чужим богам? Твой отец умный человек... Он не говорил тебе, почему твой нечистый род откочевал сюда, в священную землю, и почему вы все поменяли свои дикарские имена? И теперь ты платишь долги рода не людям, а небу? Что ж... Тот лама подсказал твоему отцу правильное решение...

Ширетуй поднялся с ложа, прошелся по ковру, скрадывающему шаги, остановился у окна, забранного узорной решеткой. Долго стоял, вдыхая ночную прохладу, потом вернулся.

– Хорошо, хубун. Ты очистился от лжи. Оставайся моим ховраком. Я сам займусь твоим воспитанием.

– Я буду стараться!
– едва не задохнулся от радости Пунцаг.
– Я очень буду стараться!

Уходя из покоев ширетуя, Пунцаг вспомнил выражение глаз ламы, Жавьяна и понял, о чем думал тогда его наставник, - оставляя одного хозяина, ховрак получал другого, во много раз худшего.