Чтение онлайн

не с новой ("своей") религией.

Наиболее "сильным" аргументом сторонников "японского происхождения" бурханизма является употребление в бурханистских текстах слова "Тохой", совместное упоминание имен "Япон-хан" и "Ойрот-хан" (герой и мессия бурханистов). Но, во-первых, нет никаких достоверных (прямых или косвенных) свидетельств о причастности Японии к событиям в Горном Алтае; во-вторых, часто искомый смысл терминов являлся результатом преднамеренных подтасовок. Так, в слове "Тохоп" некоторые усматривают название города Токио, хотя это достаточно древний и довольно распространенный гидроним монгольского происхождения на территории Алтайской горной системы. Каков же источник имени "Япон-хана", которое, как утверждают, встречается в бурханистских молитвах и призываниях? Ни обвинительный акт, ни приговор не увязывают подсудимых с Японией. Более того: ни "Токио", ни "Япон-хан" в этих документах не фигурируют совсем.

Судебные инстанции, обвиняя бурханистов в сепаратизме, тем не менее ни разу - даже намеком - не соотнесли "белую веру" со "Страной восходящего солнца". Они почему-то "не сочли нужным" привести столь важный для них "аргумент". Очевидно, это произошло по той простой причине, что у разбиравших это дело его не было, иначе таким "доказательством" не преминули бы воспользоваться, усугубив и без того довольно тяжелое обвинение (не забудем, что шла русско-японская война). Имя "Япон-хан" не встречается и в первых донесениях бийского исправника Тукмачева в губернский центр и в Омск (генерал-губернатору). Наконец, в докладе томского губернатора Старынкевича, направленном в Министерство внутренних дел, тоже нет никаких упоминаний о Японии. Вместе с тем, на процессе бурханистов о "Япон-хане", как якобы ожидаемом ими "спасителе", говорили не раз; но кто и как? В этом плане все показания разбиваются на три группы. Обвиняемые и свидетели-алтайцы полностью отрицали упоминание этого персонажа во время молений; Чет Челпанов - "проповедник" и главный обвиняемый - заявил, что о Японии он вообще узнал только в тюрьме. Крестьяне-старожилы показали следующее: русские боялись не "калмыков" (собравшихся на моление в урочище Теренг), а японцев: "носились слухи, что скоро придут японцы"; "русские боялись слухов, носившихся среди них (разрядка моя - Л. Ш.) о приходе "Кулака", "Япона" (показания крестьянина из с. Черный Ануй Князева Е. А. во время процесса). В последнем случае мною сохранена протокольная пунктуация; фраза недвусмысленно утверждает, что русские опасались и "Кулака", и "Япона". Думается, что речь в данном случае идет все-таки о "кулаке Япона": это соответствует нормам русской "простонародной" речи, да и термин "кулак" (в социальном смысле) в Горном Алтае (к тому же в начале века) практически не употреблялся. В третью группу входят показания представителей администрации, которые якобы слышали об ожидании алтайцами "Япон-хана" от "калмыков", говоривших по-русски, или от миссионеров, переводивших ответы алтайцев на русский язык (!). Знаменательно, что показания самих миссионеров из дела изъяты. Это наводит на размышления; к тому же, разные показания этой группы нередко противоречат друг другу.

Версия о "японском вмешательстве", об "ожидании алтайцами "Япон-хана" впервые появляется еще задолго до процесса на страницах миссионерских отчетов и донесений, а к 1905 г. приобретает последовательное и весьма настойчивое звучание в этих же документах. Вот что писал в епархию черноануйский миссионер о. Тимофей в марте 1905 г., алтайцы-де поют такое: "Ойрот, которого не было, ниоткуда явился, японское царство явилось, Япон-хан явился". Скажем больше:

описание "прихода трех бурханов", их "явление" и "откровение" Чету Челпанову и его приемной дочери Чугул первый раз появятся опять-таки в миссионерских донесениях (спустя долгое время после побоища в Теренг и, добавлю, только в них - и нигде более!). Позднее это же описание автоматически перейдет в научные статьи, монографии и приживется там, сделавшись, таким образом, "общеизвестным фактом", аксиомой Но и это еще не конец все донесения полиции, где имя "Япон-хан" сочетается с "новой алтайской верой", проходят со ссылкой на сведения, полученные от членов Алтайской духовной миссии

Итак, есть все основания считать, что тезис об отсутствии местных корней бурханизма, о его искусственном характере и привнесении из-за границы был почему-то выгоден миссии и пущен в обиход именно ею Объяснение этому следует искать в сложившейся к началу 1900-х годов ситуации. Созданная в 1828 г. Алтайская духовная миссия уже в 1830 г приступила к практическим делам Политика, проводимая ею в Горном Алтае, являлась, в сущности, продолжением государственных колониальных устремлений российского царизма. Ставя своей целью полную христианизацию "язычников", заботясь о "спасении их душ", пастыри духовные, вольно или невольно, должны были ускорить русификацию коренного населения осваиваемых земель Для этого, в частности, создавались оседлые поселки из "новокрещеных" и русских переселенцев. К 1910 г было уже 380 таких селений (среди них Черга, Усть-Сема, Анос и др.) с населением в 52 тысячи "душ" обоего пола Иногда для внедрения христианства "изнутри" миссия переселяла "новообращенных" в глубинные районы, так случилось с телеутами Кузнецкого уезда, переселенными в Горный Алтай. Считалось (и не без оснований), что близкие по языку и культуре местному населению и в то же время овладевшие элементами русской культуры новоявленные христиане будут проводниками идеологической экспансии православной церкви. Из числа алтайцев стали готовить духовенство, были построены мужской и женский монастыри (в Чулышмане, в Улале) Как бы то ни было, такая деятельность "проповедников слова божия" оказала значительное влияние на подготовку первых кадров алтайской интеллигенции (М. Чевалков, К. Танашев, Г. Гуркин, Н. Никифоров и др. так или иначе были связаны с миссией).

С возникновением миссионерских станов и селений, с появлением монастырей, кроме всего прочего, довольно остро встал вопрос о земле, на которой жили как окрещенные, так и не сменившие веры алтайцы На практике это выглядело так при основании нового селения священник вбивал в землю деревянный крест, и земля на пять верст вокруг него поступала в пользование только христиан До тех пор, пока заселение Горного Алтая русскими сдерживалось правительственными указами, земельной проблемы, как таковой, не возникало Но в 1877 г русским было разрешено селиться и во внутреннем Алтае, и, хотя их поселки располагались главным образом в предгорьях, определенная инфильтрация переселенцев началась и здесь.

Чтобы понять особое положение Алтайской духовной миссии, стоит обратиться к так называемому "Уставу об управлении инородцами" (1822 г.) "Алтайские калмыки" были отнесены этим законодательным актом ко "второму разряду", т. е. значились "кочующими инородцами". "Они, - сказано в Уставе, - составляют сословие, равное с крестьянским, но отличное в управлении. За ними утверждаются земли, ныне ими обитаемые. Управляются своими родоначальниками по степным обычаям. Дозволяется полная свобода вероисповедания" Из приведенного отрывка следует, что прямое вмешательство как властей, так и духовенства во внутренние дела местного населения поначалу было ограничено законом Действие реформированного в 1877 г законодательства несколько ослабило положения "Устава", но основные из них по прежнему оставались в силе Разумеется, это мешало церкви В то время как деятельность местных органов управления фактически не касалась внутренней жизни общества алтайцев. Алтайская духовная миссия, через свою специфическую деятельность, претендовала на право (хотя бы в будущем), владея умами своей христианизированной паствы, влиять на все дела коренного населения. Отсюда некое "соперничество" царской администрации и церковников, отсюда своеобразный "экстремизм" последних. В случае конфликта из-за земли между русскими переселенцами (даже раскольниками) и алтайцами крестьянские начальники нередко пытались оградить остатки прав последних, апеллируя к пунктам "Устава"; наоборот, церковь всегда выступала в интересах "христиан", высказывая явное недовольство делами властей и противодействуя им. Типичны, например, заявления такого рода: успеху миссии на Алтае "мешает лжебратия". С точки зрения миссионеров так оно и было: в 1897 г. на Алтае была проведена серьезная статистическая работа, в том числе перепись населения, в результате которой выяснилось, что "свободных земель" в горах, по сути дела, нет. Такая постановка вопроса в известной мере сдерживала "официальную колонизацию"; к тому же, суровый климат и скудные почвы Центрального Алтая, не располагавшие к занятию земледелием, особенно и не привлекали русских крестьян.

Таким образом, вспыхнувшая было среди алтайцев тревога в связи с дальнейшим сокращением их земельных угодий, была заглушена. Тем не менее. Алтайская духовная миссия по-прежнему являлась наиболее реальным проводником колониальной политики царизма на Алтае. Но, проводя христианизацию, она была вынуждена, как и раньше, опираться на сугубую добровольность крещения. Определенным успехам миссионеров в этом предприятии способствовал нарастающий кризис шаманизма, который все менее соответствовал меняющимся социально-экономическим интересам алтайцев и их этнической трансформации. С возникновением бурханизма духовенство впервые столкнулось с сильным противником (к тому же имеющим прочные местные корни), с явным противодействием как со стороны "язычников", так и со стороны "новокрещеных", переходивших в "свою, алтайскую веру", т. е. в бурханизм. Подавить нарастающее движение своими силами было невозможно, и тогда на помощь приходит фальсификация, призванная обеспечить полицейскую поддержку государства.

Тревожное состояние русского крестьянства, самовольно захватившего "земли инородцев" и сознававшего это, усиливалось непонятным "брожением" среди алтайцев. Шла русско-японская война, еще более обострившая ситуацию: ползли разного рода слухи, иногда просто дикие (вроде "армии чеченцев, намеревающейся захватить Бийск и Барнаул" и т. п.), раздувающие панику. Так появился и страх перед "кулаком Япона". Миссионеры и, прежде всего, их глава не могли не использовать сложившуюся обстановку, чтобы нанести сокрушительный удар по своему идеологическому противнику, уничтожив его раз и навсегда. Для этого нужно было придать (или, во всяком случае, усилить) политическую окраску бурханизма, представив его как антирусское, прояпонское (т. е. политическое) движение. А с такими "бунтами" уже должно было разбираться правительство, обладавшее мощным аппаратом принуждения. Так и вышло. В ответ на первую же телеграмму в Омск исправник Тукмачев получил следующее указание: "Случае надобности необходимо принять решительные меры восстановлению порядка, не стесняясь и мерами силы". Но даже тогда, когда полиция и вооруженные крестьяне взяли инициативу подавления движения "беловерцев" в свои руки, миссия не осталась в стороне. В Усть-Кан прибыл ее начальник, епископ бийский Макарий. К сожалению, деятельность этой "сильной личности" не изучена в полной мере. Ставши в 1890-е годы главою Алтайской духовной миссии, он активизировал ее работу, за что и пользовался благоволением своего "тезки" - епархиального томского архиерея Макария Невского, состоявшего под покровительством Оберпрокурора Святейшего Синода Победоносцева, к слову, тезки стоили друг друга: Высокопреосвященный Макарий (томский) тоже организовал побоище, но несколько позже, в 1905 г., с его благословения черносотенцы дважды громили "сборище крамольников" в Томске...

В ночь на 21 июня 1904 г., накануне выступления собранного "войска", бийский Макарий отслужил молебен. Свидетели сообщили, что епископ пояснил направляющимся в урочище Теренг "незаконность собравшихся калмыков" (алтайцев), велел карателям слушаться команды начальников разбить незаконно собравшихся калмыков и не брать ничего чужого". Напомню, что согласно действовавшей статье "Устава об инородцах", последним была разрешена свобода отправления культов; так что алтайцы закона не нарушали. Во время судебного разбирательства свидетель - землемер Барсов - говорил, что в беседе с Макарием, имевшей место в тот же вечер, он высказал мнение, что "...Чет окажется несостоятельным... вера в него пройдет, что репрессии по отношению к калмыкам применять не следует", но Макарий с категоричностью фанатика заявил: "Нельзя допустить распространения лжеучения". Вот она, главная причина погрома, вот и источник нелепых обвинений, предъявленных бурханистам. Через неделю после "событий" оба Макария встретились в Бийске верховный пастырь прибыл сюда из губернского центра, дабы разобраться во всем самому; он допрашивал и "увещевал" "главных виновников столь прискорбного в язычестве явления", беседовал с исправником и его помощником, с "особо командированным Брунновым". Беспокойство архиерея понятно: в тот период успехи миссии на Алтае были очевидны, а "Алтай... справедливо признавался в митре Томского епископа лучшим алмазом" (Томские епархиальные ведомости N 5 февр. 1904)...

Итак, "христово воинство" в составе сотни полицейских и более тысячи окрестных русских крестьян, благословленное "святым отцом", двинулось в Теренг: с конца апреля 1904 г. именно здесь проходили общие моления бурханистов. Подойдя на рассвете к урочищу, каратели застали алтайцев в молитвенных позах, обращенных лицами на восток в ожидании восхода солнца... и началось "подавление", вернее, избиение. Несмотря на предупреждения Тукмачева "шибко не шевелить, а так, слегка", толпа с откровенной жестокостью расправилась с собравшимися: один человек был убит, около пятидесяти - избиты или покалечены. "Блюстители порядка" действовали вольно: алтайцы не сопротивлялись, у них не было даже ножей; было арестовано 36 человек, среди них - Чет Челпанов, первым провозгласивший "заповеди бурханизма". Все "преступники" покорно приняли арест и были препровождены в Усть-Кан, а затем в Бийск. Погромы, однако, на этом не прекратились: распоясавшиеся "усмирители" ломали аилы, выволакивая из них мало-мальски ценное имущество, забирали лошадей, скот, считая, что "идет война". Перепуганные алтайцы бежали в горы Такова правда - быть может, не столь устрашающая, как в романе, но не менее драматичная; трагизм ситуации сказался значительно позднее, в 20-х-30-х годах. Спустя почти два года после "подавления смуты", в мае 1906 г., состоится судебный процесс над Четом Челпановым с товарищами. Из тридцати шести взятых под стражу будут судить лишь шестерых "зачинщиков". Стараниями прогрессивных сил (Г. Н. Потанин, Д. А. Клеменц и др.), все они будут оправданы. Прокурорский протест вызовет к жизни повторное разбирательство - теперь уже не в Бийске, а в Омске. Только в марте 1909 г. дело будет закрыто окончательно. Подчеркну, что даже в годы реакции, последовавшие вслед за поражением первой русской революции, обвинение, выдвинутое против бурханистов летом 1904 г., о политическом характере их движения (вожделенная цель миссии и местных властей) так и не состоялось.

Много лет спустя версия о японском (шире - внешнем) источнике бурханизма все же возродилась - на этот раз на страницах советских научных изданий (о чем было уже сказано выше). Знали бы руководители Алтайской духовной миссии, давным-давно не существующей и полузабытой, какой "подарок" они сделали советской науке, в которой тогда, в 30-40-е годы, повсеместно насаждался утилитарный, конъюнктурный подход к фактам и событиям! Изменение политической ситуации как в стране, так и в мире в целом как бы оживляло старую, казалось бы, навсегда исчезнувшую концепцию. Как в годы русско-японской войны были тонко учтены настроения русского крестьянства Горного Алтая, его растерянность и тревога и на этой основе спровоцирован шовинистический угар, так и в годы "сплошной коллективизации" и сталинских репрессий авторы "ученых книг" стали втискивать сторонников "белой веры" в схему "обострения классовой борьбы"; глубинный смысл этого скрывался в осложнении отношений с Китаем (инциденты на КВЖД в 1929 г.) и, главным образом, с Японией: обстановка стала напряженной - вновь понадобилось наклеить на бурханистов ярлык носителей "прояпонских настроений" (они же сыграли роль "козла отпущения" и внутри страны: как же - "буржуазные националисты", "сепаратисты"!). Сплошь и рядом начинает подчеркиваться якобы присущее бурханизму стремление отделиться от России и отдать Алтай "под протекторат Японии" (со всеми вытекающими отсюда последствиями для носителей этой "зловредной идеи"). Само слово "бурханизм" стало звучать как обвинение; о нем и сейчас словно "стесняются" говорить, либо уже ничего не знают (время идет!); еще и поэтому мы так мало знаем об этом интереснейшем феномене духовной культуры алтайцев. Приходится только сожалеть, что такая, мягко говоря, предвзятая точка зрения, принесшая народу Горного Алтая множество бед, в сущности, не сдала позиций и по сей день.