Чтение онлайн

– Ты что там нарисовал?
– голосом громким и страшным спросил усач. - Мы тебе доверяли, а ты что ж там наделал, на Розы Люксембург?

– Как что?
– прикинулся простаком Матвей Кац. Ему, действительно, не приходило в голову, в чем он провинился и с какой стороны грозит опасность.

– Ты царский флаг нарисовал - вот что!
– Усач долбанул кулаком по столу, рыбьи кости подпрыгнули.
– Красно-сине-белый! Триколор!

– Но это же картина!
– дерзко возразил Кац.

– Какая еще картина?
– зловеще спросил усач.
– Ты думай, что говоришь.

– Весь наш город - картина, - сказал Кац.
– Карнавал улиц и домов. На нас смотрит сверху, - Кац указал пальцем в потолок, и усач проследил за его жестом, - сам Главный Костюмер и еще миллионы глаз, и видят: праздник!

– Праздник революции под царским флагом!
– вскипел усач.
– Ты религиозный дурман льешь, у тебя мысли уклончивые.

– Мысль должна иметь уклон, - стоял на своем Матвей Кац.
– Если они все будут прямые, то загородят пространство.

– Это наше дело - загородят или нет, - решил усач.
– Тебя кто подучил флаг рисовать? Отвечай! Костюмер - это кто?

– Бог это, - сказал Кац, как об обычном. И снова пальцем указал вверх.

– Ты, интересно, придуряешься, или от природы такой дурак?
– выложив кулаки на стол, задумался усач.

– От природы, - разумно согласился Кац.
– Все от нее происходит: краски, реки и леса и тетерев с тетеркой. И мы с вами тоже.

– Ты меня не вмешивай!
– выкатив глаза, гаркнул усач.
– Что еще за тетерка? Мой отец - гегемон, а мама - Октябрьская революция. Тебе надо расстрел дать!

– В древнем Вавилоне к празднику тоже приносили человеческую жертву, грустно сказал Кац.
– Ваалу. Он тоже был гегемон.

– Так-так-так...
– тюкая по крышке стола мутными ногтями, сказал усач.

– А насчет сочетания цветов, - продолжал невпопад Кац, - так это же творческая необходимость: белый, красный, синий. Если взглянуть на наш город с высоты птичьего полета, то что мы увидим?

– Ну что?
– вкрадчиво спросил усач.
– Здесь я вопросы задаю.

– Мы увидим многоцветную абстрактную композицию, - уверенно сказал Кац.
– Ощущение праздника. Экспрессия. Абстрактная композиция номер один.

– Значит, номер один, - повторил усач, - это на Розы Люксембург... А номер два где ты хотел нарисовать?

Тут дверь отворилась, в кабинет вполне по-хозяйски вошел молодой рыжий еврей в коричневой кожаной фуражке.

– Это Кац, - представил задержанного усач.
– Тот самый. Доставили.

– Ну что ж, - сказал вошедший и принялся рассматривать Каца с мрачным любопытством.
– И я Кац. Бывает.

– Вы начальник?
– спросил задержанный, и сама поспешность вопроса таила в себе надежду.
– Тут вышло недоразумение, нелепость какая-то: какой флаг?! Это новое искусство, понимаете? Я же с ума еще не сошел, чтобы рисовать царский флаг посреди города!

– Каждый сумасшедший говорит, что он нормальный, - сделал назидательное замечание усач.
– Нормальный как раз не стал бы диверсию устраивать.

– Какую диверсию?
– дико глядя, закричал Матвей Кац.
– Да я художник! Вон у Малевича одна штанина белая, другая красная, а небо голубое - он тоже диверсант? Да что вы такое говорите!

– С Малевичем этим мы тоже разберемся, - сказал усач.
– Имя? Зовут его как? Отвечай!

– Оставь пока, - поморщился рыжий.
– Это к делу не относится... Но вы, - он уставился на Каца своими темными вглядчивыми глазами, - если принципиально подходить, совершили преступление против революции. И даже если вы сделали это неумышленно, ничто не может освободить вас от ответственности.

– Значит, я арестован?
– совсем уже потерянно спросил Матвей Кац. - Мне сказали, что я задержан для выяснения обстоятельств.

– Что вы думаете о красном цвете?
– не ответил рыжий.

– Тяжелый цвет, нервный до срыва, - увлеченно сказал задержанный. Цвет вожделений: "Дай, а то убью!"

Усач слушал неодобрительно.

– Мой любимый цвет, - сказал рыжий и с удивлением покрутил головой в фуражке.
– Цвет революции... Вы, действительно, странный человек. Чего вы ищите, однофамилец?

– Ненормальный он, - сказал усач.
– Посидит - всю дурь с него как рукой снимет.

– Искусство - это зеркало, - сказал Матвей Кац.
– Серебряное зеркало. Я ищу в нем себя. Разве это преступление?

– Все зависит от обстоятельств, - вздохнул рыжий Кац.
– От того, в частности, что вы в этом зеркале увидите... Вас психиатр наблюдал когда-нибудь? Может, справка сохранилась хоть какая? Это поможет внести ясность.
– И прервал собравшегося было возражать Матвея: - Луньков, пошли за Шапиро.

Усач с готовностью поднялся со стула и вышел из комнаты.

– Вы случайно не из западных губерний родом?
– подойдя вплотную к Матвею, спросил рыжий.
– Кривокляки - говорит вам что-нибудь это слово?

– Да, - сказал Матвей, - это наше местечко. Отцовская родня оттуда. А вы что - тоже?

– Допустим, допустим...
– Сдвинув фуражку на затылок, рыжий Кац глядел на Матвея с новым, сострадательным интересом.
– Не исключено, что мы...

– Все евреи - сестры и братья, - грустно улыбнулся Матвей.
– В Кривокляках, во всяком случае.

– А вы не смейтесь!
– указал рыжий.
– Вы попали в неприятную историю... Абрам Кац - слышали про такого? Он вам кто?

– Отец, - сказал Матвей.
– Он был...

– Тише!
– предостерег рыжий Кац.
– Ну?

– Эсер, - сказал Матвей.
– Бомбист. Я этого никогда не скрывал.

Рыжий Кац стащил фуражку с головы и положил ее на стол. Волосы у него оказались стрижены ежиком.

– После тифа, - проведя ладонью по голове, объяснил рыжий, и это признание получилось родственным, сделанным как бы за семейным столом, после долгой разлуки.
– Шапиро - психиатр, он возьмет вас на день-другой к себе в больницу и даст справку, что вы цудрейтер. С этой справкой я вас выпущу. И оставайтесь цудрейтером - для вашей же пользы, это я вам говорю.

Матвей вдруг обмяк, возбуждение исчезло, и страх пропал, как будто этот рыжий разбойник из Кривокляк не добрый совет ему дал, а объявил пожизненный приговор, не подлежащий обжалованию. Живой шут лучше мертвого царя, - вот ведь в чем закон жизни. И если художник делает свое дело, не оглядываясь на начальство, - что может быть свободней! Смотрит сверху Главный Режиссер или отвернулся почему-то, но это Он, как Лота из Содома, вывел Матвея рукою крепкою из осатаневшего Петербурга, это Он в конце концов привел его сюда, в ночную ЧК, и вытолкнул из-за кулис рыжего еврея, по-родственному подающего советы. И даже если не Он все это устроил - пусть будет Он: так легче, так спокойней... Оставаться тихим безумцем, одержимым, и тогда не отберут краски и палитру, не расстреляют на лесной опушке как врага народа. Не справку даст ему этот Шапиро из сумасшедшего дома, а охранную грамоту.