Чтение онлайн

– Так что ж!
– с достоинством возразил Ронсак.
– Я тоже, между нами говоря, не совсем славянин. Но я ощущаю с ними родство душ. Так даже лучше.

– Да, пожалуй, - мягко улыбнулась Магда.
– Моя мама родом из местечка, раз на то пошло. Там мои корни.

– Все мы родом из местечка, - согласно кивнул Ронсак.
– Мы - русские евреи.

– И Кац, - сказала Магда.
– А князь - он парижанин?

– Ну что вы!
– возмутился такому предположению Ронсак, как будто с парижанами он вообще предпочитал дела не иметь, держался особняком в своем Фонтенбло.
– Кажется, он откуда-то из-под Москвы, там у них было поместье с охотой. Отобрали большевики. С Кацем у него, я бы сказал, духовная близость, а родственные связи, как любят говорить русские, - "пятая вода на киселе".

Магда непонимающе вскинула брови.

– Вы не знаете, что такое кисель?
– догадался Ронсак.

– Нет, - сказала Магда.
– Не знаю.

Вместе с картинами Ронсака экспозиция насчитывала теперь сорок восемь работ - из последней поездки Стеф вернулся не с пустыми руками.

В Праге Кац нашелся легко. Женщина приятным голосом - Стеф определил московский выговор - назвала адрес; оставалось только сесть в такси и ехать. На унылых стенах дешевой съемной квартирки на окраине города висел автопортрет в красном берете и натюрморт с кошками.

– У меня еще две есть, я покажу, если хотите, - сказала женщина с приятным голосом, по имени Женя.
– Чайку выпьете?

Оказалось, что покойный свекор хозяйки попал в Кзылград в эвакуацию и там свел знакомство с художником. Свекор рассказывал, как картины к нему попали, но Женя не запомнила. Ее внимание, со вздохом рассказывала она, было сосредоточено на муже - пьянице и босяке. Вскоре после смерти старика они эмигрировали в Израиль. Там муж - по профессии, между прочим, актер - не нашел никакой постоянной работы, пустился во все тяжкие, пил не просыхая и в конце концов бросил Женю с ребенком на руках. Обычная история. По разделу имущества Кац остался у Жени; есть и судебная справка, если надо. Женя перебралась в Прагу - здесь жизнь дешевле, - а муж доигрался: сидит в бельгийской тюрьме. Один сумасшедший, художник-постмодернист, послал его в Брюссель, и он там пристроился к знаменитому "маникен-пис" и тоже стал писать среди бела дня, в присутствии туристов, позор какой. И об этом писали во всех газетах.

– Зачем же он стал там писать?
– участливо спросил Стеф Рунич.

– За деньги, - сказала Женя.
– Это называется "перформанс".

Выпив чай, Стеф отсчитал деньги и положил тощую стопочку на стол, рядом с чашкой.

– Столько это стоит, - сказал Стеф.
– Все четыре. Больше вам никто не даст.

– Была еще одна, - придвигая к себе деньги, сказала Женя.
– Пейзаж, пустыня. Мы ее продали в Израиле.

– Кому?
– быстро спросил Стеф.
– Не помните случайно?

– В галерею "Блок", в Герцелии, - сказала Женя.
– Мы там жили рядом. Хотите фотографию посмотреть?

На любительском фото можно было узнать молодую Женю плечом к плечу с мрачным красавцем, державшим в руке ощипанную курицу.

– Это он так шутил, - с кривой улыбкой объяснила Женя. Как видно, она не сохранила теплых чувств к бывшему мужу, томящемуся за бельгийской решеткой.

– Современная композиция, - пробормотал Стеф, вглядываясь в картину на стене за спиной пары.
– Мужчина, женщина и курица на фоне Каца...

Из Праги Стеф улетел в Ниццу. Там обнаружилась состоятельная вдова коллекционера, поклонница Блаватской. Шесть картин Каца вдова хранила в совершенной тьме, в подвальной глухой каморке: картины, по ее словам, были заряжены сильнейшей отрицательной энергией. Подведя Стефа вплотную к железной двери каморки, она достала из кожаного футлярчика заостренный металлический цилиндрик на длинной нитке.

– Вы видите - он качается!
– держа нитку двумя пальцами, строго сказала вдова.
– Понимаете, что это значит?!

Железка, действительно, раскачивалась. По-видимому, это означало, что Кац, запертый в чулане, таит в себе неприятности и даже угрозу. Несмотря на это вдова не спешила с ним расставаться. Сначала она запросила несусветную цену, а потом согласилась обменять зловредного Каца на двух Рерихов. Ну хорошо, хорошо, на одного... Стеф позвонил по мобильному Магде, и уже наутро Рерих был доставлен в Ниццу: синее небо, белые горы, оранжевый лама. Вдова, задыхаясь от волнения, извлекла из коробочки свой отвес. Грузило, покачавшись в силу естественных причин, остановилось и осталось неподвижным.

Настоящий сюрприз ждал Стефа Рунича в Берлине. В захудалой лавочке, в которой случайному покупателю предлагались матрешки, янтарь, советские воинские регалии и наборы для игры в городки в жуткой вологодской упаковке, Стеф наткнулся на целую коллекцию Каца: восемнадцать работ. Картины, составленные штабелем в углу лавки, имели жалкий, обиженный вид.

– Я сам приехал из Кзылграда, - осмотревшись, сообщил Стеф Рунич. Здравствуйте.

– Это где это такое?
– без интереса спросил хозяин лавки - лысоватый малый с характерным лицом профессионального спортсмена.

– Это где вот этот жил.
– Стеф указал на штабель.
– Кац.

– А, Кац...
– сказал спортсмен.
– Ну?

– Они его хотят вернуть обратно на родину, - сказал Стеф.
– У них других художников нету, хоть этот будет считаться знатным земляком... Аким меня просил поинтересоваться.

– Какой еще Аким?
– с подозрением спросил спортсмен.
– Я такого что-то не помню.

– Аким - это по-ихнему председатель горсовета, - объяснил Стеф Рунич. Ну вроде мэр.
– Ему было интересно валять дурака, плести небылицы на сладком и хмельном языке подворотен.
– Курдюк, в общем.

– А бабки у него есть?
– спросил спортсмен.

– Ну на это, - Стеф снова указал на штабель, - может, наскребет. У них там даже воровать нечего - один песок. Песок и дыни.

– Это его проблемы, - сурово заметил спортсмен.
– Никогда не поверю, чтоб они там не воровали.

– Дай глянуть, - попросил Стеф.
– А то мне Левин, психарь этот, который сейчас в Америке, рассказывал: так, мол, и так, картинки мои стоят, никто их не берет, а я сам не видал никогда.

– Картинки - мои!
– поправил спортсмен.
– Козел этот, Левин, принес, говорит: купи! Он гипноз дал, я тебе точно говорю. Мозги мне запудрил, и я, дурак, купил.

– Да, правда, муть, - перебирая холсты, сказал Стеф.
– Ты скидку дай, а они там дощечку повесят: подарок, мол, от такого-то молодой республике. Из Берлина. Для рекламы.

– Вот это не надо!
– без раздумья отверг спортсмен.
– Пускай твой акын, или как там его, сам себе дощечку прибьет. Я свое хочу вернуть, плюс пятнадцать процентов. И тебе пять, если налом. А квитанцию выпишу на всю сумму. Давай, слюни и забирай!

Стеф Рунич так и сделал.

Пригласительные билеты напечатали на отличной бумаге с золотым обрезом. На обложке поместили круглый автопортрет: Матвей Кац глядел на приглашенных важных людей иронично и чуть насмешливо. Внутри билета помещалась факсимильная копия последней странички из дневника художника, написанная в палате кзылградского сумасшедшего дома: "Плохо, ужасно плохо. Пьяный санитар бьет. Раскалывается голова, разваливается сознание. Отняли "Ангела у оконной решетки". Кто спасет меня, кому до меня дело? Написал в "Белый Круг", но письмо не дойдет..."