Чтение онлайн

С фотографии, приложенной к досье, словно живая, смотрела женщина с голубыми глазами, и улыбалась грустной, чуть виноватой улыбкой. От этой улыбки у Родиона защемило сердце. Он вспомнил, как она трогательно застеснялась на фуршете своей тарелочки, когда он застал ее врасплох за едой, как с явным сожалением достала свой диктофон из сумочки, намереваясь быстро задать стандартные вопросы и поскорее избавиться от него. Среднего роста, с рельефной фигурой, пышными светлыми волосами, она в тот вечер показалась ему похожей на постаревшую волшебницу, ещё очень хорошенькую, но предельно уставшую и остро нуждавшуюся в помощи. У неё было узкое лицо с мраморной кожей, чуть выдающийся нос и светлые голубые глаза – такие голубые, будто в них опрокинулось и навсегда застыло лазурное весеннее небо. Это было удивительное лицо и совершенно необыкновенные глаза. Один раз заглянув в них, он уже не мог избавиться от ощущения, что его душа навсегда осталась в глубине этих светлых чистых озёр.

Он не верил, что Александра Романова убийца. Ещё вчера здесь, в офисе, она изо всех сил старалась казаться смелой, уверенной в себе, но Родион легко перехватил инициативу, смутил ее, на ходу придумал ресторан, и …навсегда запомнил изумлённый взгляд. В этом взгляде читался явный вопрос – не хочет ли он ее соблазнить? Преступница, циничная и расчётливая, не кинула бы на него такой взгляд, она бы восприняла его предложение с интересом и сделала бы всё возможное, чтобы продолжить игру.

Родион не был сентиментальным, к женщинам относился снисходительно, считая их необходимым дополнением личного комфорта. Он никогда не зависел от этих отношений, легко заводил их и легко заканчивал, стараясь ничем не обижать своих временных подруг. Но в это утро его мысли были странные, ненужные – будто что-то важное он пообещал Александре и отказался выполнить, чувствуя себя последним негодяем. По сути, он опрометчиво пообещал ей себя, прекрасно понимая, что она будет ждать продолжения отношений.

Святые угодники! Что же ты наделал, Родион, куда тебя понесло? Зачем дал себе и ей волю мечтать и надеяться?

Родион тяжело поднялся, подошёл к панорамному окну. Внизу безостановочно гудел и двигался загруженный машинами проспект Победы, похожий на гигантского змея, хвост которого терялся где-то за многоэтажками, а уродливая многополосная голова упиралась в кольцо, заросшее жухлым сорняком. Сегодня, в этот серый декабрьский день, Родион, ещё недавно уверенный в том, что у него нет проблем, уже готов был признать, что он – один из директоров столичной строительной корпорации, трусливо сбежал в Симферополь от собственной жены. И это, на самом деле, была его главная проблема, практически неразрешимая. Думалось год назад, что смена места, новые впечатления, крымская экзотика и провинциальный экстрим отвлекут, и накопившееся раздражение исчезнет. Когда он путешествовал по цивилизованной Европе, летал в жизнерадостную Америку, проводил время на причудливом Востоке, метод смены обстановки работал отлично.

Но только не в Крыму, будь он неладен. С Крымом он ошибся, самоуверенно полагая, что далёкая южная провинция встретит его с распростёртыми объятьями.

Здесь всё оказалось незнакомым, будто двадцать пять лет принадлежности Украине изменили полуостров до неузнаваемости, превратив в новую неизведанную землю, давно живущую по своим законам. Аксёнов, написавший свой «Остров Крым», был недалёк от истины, обособив его от всего мира. Не только от мира, но, казалось, и от самого себя он был обособлен невидимыми границами, раздробленный, разобщённый, брошенный на произвол судьбы и районных властей.

По сути, территория Крыма давно была поделена на отдельные междоусобные княжества. Бедность городов бросалась в глаза – только Севастополь ещё как-то выделялся в этой унылой череде, строился и развивался, благодаря присутствию российской военной базы. Симферополь, окружённый промышленными районами, жил более или менее индустриальной жизнью. У жителей курортных городов и посёлков были собственные взгляды на способы заработка денег, главным здесь было наличие площади, которую можно было сдать отдыхающим. Южный Берег оказался вообще отдельной епархией, где властвовали олигархи и очень богатые люди со всех просторов бывшего СССР, и не имело никакого значения то, что Крым принадлежал Украине. С ними надо было договариваться отдельно. Индустриально-аграрный север Крыма с его современными заводами и качественной инфраструктурой был как бы сам по себе, отчитываясь перед Киевом напрямую, крымчане его к полуострову не относили. И между всеми этими городами и районами – необозримые просторы полей, большей частью заброшенных.

Первое время Беловерцева это забавляло. А потом, когда ему надоели навязчивые попытки местных чиновников при каждом удобном случае ободрать его, как липку, он затосковал по-настоящему – коррупция в Крыму была одним из ведущих способов добычи денег, таким же легальным, как производство цемента под Бахчисараем или выращивание пшеницы в белогорских степях. Ее невозможно было ни победить, ни обойти. И даже поддержка местных министров помогала мало – каждый из них заглядывал ему в руки, надеясь получить хороший «откат». А грубость и хамство «местных князьков» попросту зашкаливали.

Иногда у Родиона складывалось впечатление, что об этике общения крымчане имели весьма смутное представление, выдавая непосредственность за оригинальность – они будто издевались, противопоставляя свой южный темперамент его образованности. Со временем он стал раздражаться от каждой мелочи – даже от такой незначительной, как луна, плывущая в небе вместе солнцем в погожие дни. И с тоской думал о том, что, в отличие от родной Москвы, в местном небе тоже всё неправильно, понимая, что потерявшаяся где-то на своей оси луна здесь ни при чём.

За прошедшее лето Родион местной экзотики «наелся» с головой, начал тихо ненавидеть и дурную неустойчивую погоду, и местечковое равнодушие, и даже крымскую речь – с мягким «г» и непонятным «шо» вместо «что». Это был несуразный, совершенно девственный мир, существовавший по собственным непостижимым правилам. Он устал их осваивать и уж тем более не хотел им больше подчиняться. Крым заразил его глупой рефлексией, которую он всей душой возненавидел ещё в юношестве, после чтения Достоевского. Родион будто всё глубже и глубже погружался в зыбучие пески хаоса, откуда не было спасения, сам себе задавал неудобные вопросы, начал бояться собственных мыслей.

Давно хотелось в Москву, но там была Виолетта.

…Ещё пять лет назад Родион Беловерцев был редким счастливчиком. Сын дипломата, он не захотел идти по стопам отца, получил строительно-инженерное образование и уже через пять лет, благодаря финансовой поддержке семьи, занял собственное место в строительном бизнесе столицы. Почти до сорока лет он прожил без особых эмоциональных потрясений, постоянно путешествовал, знал несколько языков, с удовольствием и без особого напряжения проводил рабочее время в офисе, делегируя полномочия многочисленным заместителям. Растущие счета в офшорах и нескольких европейских банках позволяли Беловерцеву не задумываться о будущем, оно у него было обеспечено.

Женщины были рядом всегда – красивые, успешные и самодостаточные. С глупыми он старался не заводить долгих отношений, умные сами не горели желанием связывать себя узами брака и детьми. У них, как и у него, был хорошо налаженный бизнес, и это им нравилось гораздо больше, чем роль скучающей жены в шикарном особняке. Долгое время ему казалось, что такое положение вещей будет неизменным, но ближе к сорока годам он почему-то затосковал. Мелькавший перед глазами калейдоскоп лиц и ни к чему не обязывающие отношения начали утомлять, захотелось чего-то более стабильного – чтобы дома шумели дети, таская за уши собаку, а жена встречала в летнем ситцевом платьице и без макияжа. И чтобы семейные проблемы у него с ней были общими, как и совместные ужины, визиты к пожилым родственникам, путешествия.

Сверкающая лакированная скорлупа жизни, которая ему всегда так нравилась, начала тускнеть, взялась мелкими трещинами. Сквозь них проступила пустота. Родион всеми силами гнал от себя эти новые ощущения, проводил время в поездках и развлечениях. Ничего не помогало – он начал всерьёз мечтать о покое, какой-то внутренней основательности, надёжности и даже стал подумывать о женитьбе. Но очень скоро эта затея показалась ему смешной, да и женщины, с которой он хотел бы проводить домашние вечера, в его окружении не было.